Глава 46

— Я найду способ забрать тебя с нами на море, — обещаю Коту. — Главное — уехать из дома. Дальше будет поздно. Отцу придется согласиться.

— Это не важно, — улыбается. — Я могу и тут побыть. Только ты возвращайся. Плавай за меня побольше. Загорай. Играй на песке. А потом обязательно возвращайся.

— Ты поедешь с нами, — говорю. — Клянусь.

Я люблю Кота. А папа… кажется, папа его ненавидит. Особенно, если он называет маму «мамой». У папы лицо передергивает. Смотреть страшно.

Зато мама очень радуется. И я не представляю, как еще можно назвать ее иначе. Ну в смысле — она же и есть мама, все правильно.

А потом наступает тот самый день. Ясный. Солнечный. В такой день не может произойти ничего плохого. Ну не может же?!

Мы в автомобиле. Я. Мама. Папа. И… чемоданы. За рулем водитель. Сзади еще одна машина и одна впереди. Там охрана. Мы всегда так ездим. Отец называет это «мерами безопасности».

Я едва могу усидеть на сиденье. Кручусь. Верчусь. Кажется, у меня даже есть какая-то игрушка в руках. Солдат. Железный. Несгибаемый. Я бы хотел авто или мягкого мишку, но отец контролирует мои развлечения. Постоянно дарит этих солдат. И я играю с тем, что есть.

Странный звук. Будто камень ударяет по лобовому стеклу. А потом еще и еще.

Кто-то развлекается? Шутит? Зря. Мой отец совсем не понимает шуток. Он и улыбается редко.

Я смотрю вперед — и не вижу нашей машины. На дороге — не вижу. Там какая-то совсем другая. У нас же все черные, а эта красная. По глазам такой цвет бьет. И прежде чем зажмуриться, успеваю заметить паутину на лобовом стекле. Очень странную. Четкую. Уродливую.

А камни все бьют и бьют. Что это?

— Назад! — кричит отец. — Назад!

Когда я снова открываю глаза, паутина становится гуще. Уже все стекло покрывает. И до меня доходит… тут нет никакой паутины. Трещины. Очень много трещин.

Взрыв. Оглушительный. Все вокруг дрожит и вибрирует. Ощущение, будто меня ударяют в грудь. Опрокидывают на пол и там нет никакого мата. Жесткая поверхность. Не тренировка. Реальность.

Оборачиваюсь назад и вижу, как горит и дымится та наша машина, которая была сзади.

— Это же бронированный автомобиль, — выпаливает мама, сгребая меня в объятья, прижимая крепче. — Сережа, ты говорил…

— Тормози! — отец хватает водителя за руку.

— Сережа, что ты…

Отец отстегивает ремень безопасности, поворачивается к нам. Его лицо совсем белое. Белее снега. Я не узнаю это выражение. Я никогда таким папу не видел.

Он быстро целует маму в щеку. Чмокает меня в макушку. А потом как будто усмехается. Только очень страшно. Странно.

Он сжимает мамину ладонь, которая крепко сжимает мою.

— Все будет в порядке, — чеканит. — Им нужен я.

— Нет! Сережа, нет…

Отец выходит из авто. Поднимает руки вверх. Идет по середине дороги. Прямо к той красной машине. Останавливается.

Может, он говорит что-то? Не знаю. Не слышу.

Я просто смотрю на трещину. На паутину. И на отца за ней. На моего отца. По ту сторону.

Я ничего не понимаю. Только еще сильнее стискиваю своего солдатика.

Что это? Что?!

— Нет, — бормочет мама. — Боже мой. Пожалуйста, нет…

Машина отъезжает назад. На дороге появляется два мотоцикла. Мчат очень быстро. Кажется, собьют отца. Размажут по дороге. Но в самый последний момент проезжают мимо и несутся дальше.

Мама толкает меня вниз. На пол под сиденьем. Укладывается сверху, полностью закрывает собой.

Ее запах окутывает меня. Свежий. Морской. Позже я узнаю, что это были ее любимые духи. Соль и сандал.

— Мама, — выдыхаю. — Мама…

Моя ладонь кровоточит. Так сильно сжимаю солдатика.

— Никита, я люблю тебя. Очень люблю. Очень.

Удары камней. Огромное количество ударов. Причем все сразу. Посчитать их нельзя. Слишком много звуков. Оглушает. Но даже теперь я слышу, как бьется сердце моей мамы.

Тук. Тук. Тук.

Что-то теплое заливает лицо. Одежду. Запах моря становится гораздо отчетливее. Накрывает горячей волной. Сшибает на песчаный берег.

Тук… Тук… Тук…

Бой камней не затихает. Наоборот. Звон стекла. Шепот осыпающихся осколков. Скрежет металла.

Тук… Тук…

Что-то кусает меня. Ошпаривает. Проникает в глубину. И еще раз. И снова. Царапает. Слегка. Почти не больно. Почти не ощутимо.

Тук…

Я чувствую, что не должен кричать. Нужно терпеть. Ждать. Просто немного подождать и все закончится. Все снова будет как раньше. Хорошо. Да, точно.

А пока — тишина.

Больше нет ни одного удара. Никаких камней. Нет и скрежета металла.

Рев мотоциклов. Дальше и дальше.

Тут — тихо. Очень. Очень, очень.

Нет ударов. Нет ничего. Никого.

Мама?..

Отец вытаскивает нас из горящей машины. Утягивает в сторону. Его руки жестокие. Жуткие. Одеревеневшие.

— Ник, — голос кажется чужим. — Никита.

Он обнимает меня. Так сильно, как никогда не обнимал. Ощупывает. Задирает футболку. Ищет что-то.

— Тебе нужно в больницу, — говорит. — Все будет хорошо.

Да, папа. Помню. Ты это уже обещал.

— Ма-ма, — не понимаю, почему мне так больно говорить, почему жжет правую руку и живот, а еще во рту странный вкус, непривычный. — Как мама?

Отец целует меня. Все лицо зацеловывает. Мешает рассмотреть дымящееся авто.

— Пап… там… папа…

— Что сынок?

Сзади. Чемодан. Багажник.

Стоп.

Нет никакого чемодана.

— Пап… пусти… мне надо туда…

— Куда?

— Обратно, — сглатываю. — В машину.

— Зачем?

— Там…

Взрыв.

Я не чувствую ничего. Ни удара в грудь. Ни боли, ни дрожи. Пусто. Везде пусто. Наше авто разлетается на куски. Горит.

Я даже закричать не могу. Голоса нет. Я не дышу.

Только по вискам бьет.

Кит. Кит. Кит.

Пальцы разжимаются. Железный солдат ударяется об асфальт, катится по дороге и замирает. Застывает.

Мир утопает в крови.

+++

— Никита, твой отец…

— Облажался, — усмехаюсь, не разрешаю Ире договорить, беру ее за руку. — Надо идти, пока не стемнело. Я должен показать главное.

— Я просто хотела сказать, что…

— Что он не такой уж и ублюдок? — выволакиваю мою Иглу прочь из склепа. — И поступок героический. Вроде как. Ну да, он старался.

— Ник…

— Всю жизнь старался ради самого себя. Деньги, деньги. Еще больше денег. Он не спрашивал ни меня, ни мать. Нужно ли нам это? Его чертово бабло. Шел по трупам. И вот расплата.

— Никита…

— Он убил мою мать, — говорю твердо. — Он. Понимаешь? Раз уж влез во все это, должен был лучше за врагами следить. Нанять больше охраны. Заказать танки вместо машин. Дьявол. Не знаю. Не важно. Он не вывез. Не вытянул. Он не смог защитить самое дорогое. Ничего не смог. Потом отомстил всем. Конечно, умылся кровью тех уродов и весь город умыл. Никого не оставил живым. Но какая разница? Мать это не вернет. Поздно. Ничего не исправить. Не изменить. Он промахнулся. Его ошибка обошлась нам слишком дорого. И никакое гребаное бабло не закроет счет. Никогда.

Я тащу Иру дальше. В сгущающийся сумрак. Мимо могил.

Продолжаю молоть что-то про разные классы бронирования, про то, что не всякий тип выдержит высокое число попаданий, особенно прицельных, особенно из того вида оружия, которое применили.

Автомобиль изрешетили.

Я выжил чудом. Родился в рубашке. Бля, в бронежилете.

Три пули внутрь вошли, только жизненно важные органы не задели. Врачи подлатали. Зажило как на собаке.

А у матери шансов выжить не было. Никаких. Ни единого гребаного шанса. Она погибла, накрывая меня. Она стала моим щитом.

— Смотри, — опускаюсь перед небольшим надгробием, провожу по буквам, что выбиты на граните. — Я… как отец.

Виноват. Облажался. Круто. Крупно. По полной.

Я помог Коту забраться в багажник. Вместо чемодана. Я думал, потом у отца не будет другого выбора. Не выбросит же он мальчика по дороге. Не оставит.

Если бы я только… знал. Если бы хоть что-нибудь соображал.

Если бы Кот остался дома. Если бы…

Но я так хотел взять его на море. Научить плавать. Да просто поиграть на берегу было бы круто. И вообще свежий воздух полезен. Особенно, когда возникают проблемы в работе сердца.

Его сердце. Его кровь. Его жизнь.

Все это на моей совести.

И то, что я не знал, ничего не меняет. Никогда не искупит мою вину. Как смерти тех, кто эту бойню устроил, не искупят вину моего отца.

Мы повязаны этим. Намертво. Навсегда.

Отец спас Кота по просьбе матери. Разыскал, вырвал из ада, из наркоманского притона, где за ним никто не следил, где мальчик просто валялся на грязном полу, без сил, без воли шевельнуться. Его настоящая мама погибла от передоза. Папа был неизвестен. Кот голодал, не получал ни лекарств, ни ухода. Что его держало в мире — непонятно. Удача?

Удача, которую уничтожил я.

Отец помог Коту. А я его убил.

Скорее всего, он уже был мертв, когда прогремел взрыв. Столько очередей разрядили в автомобиль. И прикрыть его было некому.

Один. Совсем один.

Я за ним не вернулся. Не отвез его на море. Я ничего не сделал. Я оставил его там. В темном багажнике. Оставил и ушел. Трус. Слабак. Ничтожество.

Я видел Кота. Потом. Очень долго. Не помогали никакие психологи. Мать, отдавшую за меня жизнь, не видел. А Кота — да. Постоянно. Раз за разом.

И его тихий голос. Мама. Кит. Мама. Занимайся за меня. Тренируйся. Норматив сдавай. Играй. Живи.

— Мне было семь лет, — говорю. — Когда я впервые убил человека.

Дата рождения. Дата смерти. Полное имя. Фамилия. И чуть ниже в кавычках то самое «Кот».

— Никита, — обнимает меня, прижимается грудью к груди. — Ты не виноват.

Какая прекрасная ложь. Спасибо.

Ирина. Игла. Льдинка. Иголка.

Ира, скажи мне. Скажи только одно.

Чем я тебя заслужил? Когда?

Я же проклят.