Глава 45

Я рано повзрослел. Очень. Там, где нормальной реакцией могли стать слезы, у меня был только гнев. Безотчетная ярость. Тупая. Слепая. Она полосовала изнутри, искала выход. Заостряла мои клыки и когти. Зло проросло внутри. Так и родился Зверь.

Я не просил этого. Не ждал. Не желал. Я был самым обычным ребенком. Нормальным. Во всяком случае — кажется. Просто недолго.

Я изменился. В один прекрасный день. Ясный. Солнечный. Пронизанный светом, прошитый искристыми лучами и теплом.

Ничто не предвещало беды. Не было грозы. Штормового предупреждения тоже никто не оглашал. Ветер не завывал под окнами. Дождь не молотил по стеклам.

Это действительно был рядовой летний день.

Мать казалась мне волшебницей. Сказочной. Неземной. Помнится, какое-то время я был уверен, будто она фея, магическое создание, обладающее непостижимой силой. Идея так захватила сознание, что я поделился ею с отцом. Тот усмехнулся и сказал только одно слово. «Бред». Точное значение такой формулировки оставалось загадкой, но по тону и выражению папиного лица было ясно, это что-то не очень хорошее и приятное.

Отец запретил матери читать сказки. Совсем. Нечего сына в девчонку превращать. Велел прислуге выбросить все детские книжки, отправил меня в спортивную секцию. Нужно закалять тело и дух, становиться мужиком, забыть про глупые россказни и познавать реальный мир. Дикий. Жестокий. Чужой. Его мир. Не мой.

Мама не спорила. Никогда не перечила отцу. Молча принимала приказы, выполняла распоряжения. А я не понимал. Вот правда. Не понимал, почему нельзя быть феей? Что тут плохого? Где «бред»?

Она слишком красивая. Гораздо красивее всех, кого я встречал. Значит, здесь точно замешана магия.

Моя мама особенная. Непостижимая. Нереальная. У нее очень мягкие волосы. Темные и сверкающие. Длинные. Густые. Они всегда классно пахнут. Не знаю чем. Но классно. Я такого запаха ни от кого другого не слышал. Круто, когда она наклоняется и обнимает крепко-крепко. Чуть вьющиеся пряди касаются щеки. Щекотно. И глаза у нее блестят. Черные, а блестят, будто серебро. Мерцают. Особенно если она смотрит на меня и улыбается. Иногда слабо. Слегка. Уголками губ. А иногда сильно. Широко. Все зубы можно рассмотреть. Но самый кайф слышать ее смех. Звонкий. Как колокольчик. Так только фея смеяться и может. Волшебница. Добрая колдунья из тех самых запретных легенд для девчонок.

Почему папа не понимает? Не замечает? Наверное, он слишком взрослый. Много работает, устает. Мама часто это повторяет.

Когда отец рядом, она меня не обнимает и не целует. Держится на расстоянии. Но я не против. Все выглядит как игра. Наша общая тайна.

Я любуюсь мамой. Всегда. Высокая. Очень. Даже выше отца. Вряд ли я настолько сильно вытянусь. Но ничего. Какая разница? Мама так интересно ходит. Как будто по волнам плывет.

Хотя она все делает интересно. Двигается. Пританцовывает на кухне, когда сама готовит какое-нибудь блюдо. Наливает чай. Напевает песню.

А самое интересное — она до сих пор рассказывает мне сказки. По памяти. Отца все равно никогда не бывает дома. Ну почти никогда. Бизнес. Работа. Куча новых слов. Скучных и непонятных. Я лучше мамины истории послушаю, чем буду запоминать обрывки фраз из его разговоров по телефону. Если он появляется, то сразу закрывается в кабинете. Всегда занят. Важные дела. Срочные вопросы. Кредиты. Займы. От этого зевать тянет.

Любопытнее — откуда мама легенды берет? Разные. Захватывающие. Неужели сама столько помнит? Или придумывает? Нет, она просто знает все из личного опыта. Она прожила множество магических приключений.

Странно, что отец совсем не проводит с ней время. Разве ему веселее там? В телефоне? В кабинете? Или на той дурацкой работе?

Мама грустит. Тоскует по нему. Чувствую. От этого у нее краснеют глаза и дрожат губы. Но она не плачет. Никогда не плачет. Наверное, феи такого не умеют.

Однажды я слышу их разговор. Поздно ночью. Они думают, что я сплю. Давно задремал в кровати. Не выйду из комнаты.

Отец на пороге. Набрасывает пальто.

— Ты опять к ней? — спрашивает мама.

— Что? — он оборачивается.

— Думаешь, я не в курсе? — ее голос дрожит. — Ничего не замечаю? Не понимаю? Ладно, когда их было много, я это принимала. Мирилась. Терпела. Я очень старалась понять образ жизни, который ты привык вести. Но теперь… одна постоянная, да?

— Ты знала за кого выходила замуж, — бросает отец. — Я не сказочный принц, а ты не принцесса. Кстати, хватит уже пудрить мозги нашему сыну. Не думай, что слуги не доносят мне про то, как ты продолжаешь лить ему в уши всякие бредни.

— Нет, я не знала, — она мотает головой. — Не знала, какой ты ублюдок!

Это первый раз, когда я слышу от мамы ругательство. До этого она зажимала мне уши на таком слове. Хотя я все равно успел запомнить.

Тогда отец кричал. Громко. До жути просто. Ходил по гостиной нашего дома и орал в трубку. Отчитывал кого-то.

— Урод. Ублюдок! Вырежьте мне из него стейк. Размажьте эту гребаную скотину. Я хочу увидеть его кишки на асфальте.

Ругательные слова запоминались проще. Хотя я не все там понимал.

А теперь я вижу, как мама говорит это отцу. Моя мама, которая и голос никогда не повышала. Ее рука взмывает вверх. Зависает. Отец успевает перехватить запястье.

— Сдурела? — кривится он.

Отталкивает маму и уходит. Хлопает дверью. Он даже не видит, как она оседает на пол, как поджимает колени к груди и начинает рыдать.

Я не слышу ничего. Ни единого звука. Но я вижу, как дергается ее сгорбленная спина. Наконец, понимаю: мама плачет постоянно. Почти каждый день. Просто мне это не показывает. Никому не показывает. Молча давится слезами.

Я спускаюсь по лестнице. Подхожу к ней, обнимаю ее колени.

— Сынок, — шепчет она, поспешно вытирая раскрасневшиеся щеки. — Что ты здесь делаешь? Почему не спишь?

— Все хорошо, мама.

— Сынок…

— Все в порядке, — я пытаюсь улыбнуться, передать ей хоть немного того, что чувствую, когда улыбается она, и кажется в первый раз осознанно лгу: — Я давно знаю, ты не фея.

— Сын…

— Ты гораздо лучше! — а вот это чистая правда.

Между родителями все совсем не просто. Папа не ценит маму. Папа делает что-то очень плохое. Мне пять лет. Но я не идиот.

Я думаю, все еще может наладиться, измениться в лучшую сторону. Я считаю, рано сдаваться. Родители любят друг друга.

Папа должен все исправить. Обязан.

А потом в нашем доме появляется Кот. Я едва могу выговорить его полное имя. Хотя никто и не называет его полным именем.

Ему десять лет. Значит, он старше меня в два раза. Чуть выше. Бледный. Очень худой. Ходит медленно, почти все время сидит в кресле или лежит на диване. Странноватый парень.

— Это Костя, — говорит мама. — Костик.

А мне слышится совсем другое.

Котя. Котик. Короче — Кот.

Мы не сразу становимся друзьями. Пока я наматываю круги вокруг, парень просто смотрит. Не двигается. Его мало интересуют игры. Он не проявляет активность.

Тормоз. Так бы его назвали в моей спортивной секции.

Позже я узнаю, что это сын маминой сестры, которою я никогда не видел. Теперь мальчик будет жить с нами. В школу ему нельзя. Слабое здоровье. Нужно постоянное наблюдение врачей.

Отец раздражен. При мне ничего не говорит, но по взгляду понятно, что Кот ему не нравится. Почему? Папе должно быть все равно. Он дома раз в неделю появляется.

Через время опять слышу то, чего не должен.

— Какого хрена пацан здесь делает? — цедит отец. — Я оплатил все те гребаные операции. Оплачу еще, если понадобится. Но почему я должен терпеть… это в своем доме?

— Он мой племянник, — тихо отвечает мама.

— Ну да, — хмыкает. — Сын сторчавшейся наркоманки.

— Не смей! — восклицает.

— А то, что? — скалится. — Давай, расскажи мне сказку про свою сестру. Про эту долбаную шлюху, которая всем подряд отсасывала за дозу. Неудивительно, что у ее проклятого сынка больное сердце. Она столько дерьма внутрь приняла. Жаль, раньше не сдохла…

— Хватит!

Мать бьет его по лицу. Залепляет такую пощечину, что даже мне больно. А потом повторяет это снова и снова.

— Она моя сестра! — кричит. — Моя сестра! Понял?!

Отец перехватывает ее руки, заводит за спину, прижимает маму к себе. Его лицо искажено злостью и чем-то еще, чем-то таким, чего я не понимаю.

— Тварь, — рявкает он. — Сука, убил бы…

— Ну так убей, — мама очень тяжело дышит. — Убей. Избавься от меня, освободи место для той своей чертовой девки. Давай. Давай же! Чего ты ждешь?

— Дура, — бросает он, качая головой. — Какая ты дура.

А потом, когда я замираю в ожидании чего-то действительно страшного, они вдруг начинают целоваться. При чем очень странно. Долго. Слюнявят друг другу губы. Не особо приятное зрелище. Думаю, я не должен на такое смотреть. Надо вернуться в комнату.

Оборачиваюсь и сталкиваюсь с Котом.

Ого. Он ходит так тихо. Совсем как индеец, книжки про которых прошли одобрение у моего отца.

— Я ему не нравлюсь, — вздыхает Кот.

— Ему никто не нравится, — отмахиваюсь. — Даже я.

— Ты его сын, — говорит. — Тебя он не выгонит.

— Так и тебя тоже, — отвечаю. — Мама не разрешит.

— Я не хочу, чтобы они ссорились… ну от того, что я тут.

— Они и без тебя ссорятся, — пожимаю плечами. — Кажется, им это даже нравится.

— Думаешь?

— Уверен, — говорю и прибавляю фразу, недавно услышанную от одного из наших охранников. — Не парься, Кот.

— Кот? — удивляется.

— Ну а тебя называть? Костя? Костик? Не по-мужски как-то. Надо серьезное имя придумать. Крутое. Твое долгое имя вряд ли запомнят. Лучше просто — Кот.

— Разве «Кот» это круто?

— Конечно, — хмыкаю. — Меня дворовой кот очень круто оцарапал, а потом пришлось колоть сорок уколов от бешенства. Хотя я так и не понял, почему кололи меня. Ведь в бешенстве был только мой отец.

— Больно?

— Уколы?

— Да.

— У меня больше уши болели от папиных криков.

— Смелый ты, Кит.

— Чего? — хмурюсь. — Как ты сказал?

— Кит, — назад отходит. — Тебе не нравится?

— А что это? Что за «Кит»?

— Никита, — улыбается. — Кит. Сокращение такое.

— Сокра… — запинаюсь. — Это ругательство?

— Нет, ты чего, — как будто пугается. — Разве никогда про китов не слышал? Мне кажется, это гораздо круче, чем когда просто «Никита» или «Ник».

— А что это такое? Ну этот «Кит»?

— Самый большой в мире зверь.

— Зверь?

— Очень сильный и опасный.

— Ладно, — соглашаюсь. — Пусть будет Кит.

Мы такие разные. По всему. Совсем не похожие друг на друга. Но становимся настоящими друзьями. Сами этого не замечаем. Просто так вдруг выходит. Просто получается. Не разлей вода. Кит и Кот. Кот и Кит. У нас теперь свои шутки. Свои игры. Свои приколы. И даже возраст не помеха. Мы отлично находим общие интересы.

Мама рада. Отец не очень. Его только работа радует. Я всегда разочаровываю. Показываю плохие результаты в спортивной секции. Не то, чтобы у меня были трудности с бегом или плаванием, с прыжками или подтягиваниями. Просто скучно очень. Меня увлекают истории. Приключения. Я уже научился читать и каждую свободную минуту уделяю этому. Хорошо Коту. Он может целый день книжки листать. А я так — когда получится. Сперва одна секция, потом другая. Ещё отец нанял тренера. Заставляет меня осваивать единоборства. День за днем одно и то же. Тошнит. Я бы лучше пересказывал Коту, что прочёл, и слушал про его открытия. Но мой папа уверен, всякие там детские истории — пустая трата времени. Для серьезных вещей я мелкий. Значит, надо заниматься физическими упражнениями.

— Ненавижу спорт, — признаюсь Коту. — Такая фигня.

— Почему? Тебе трудно?

— Нудно, — кривлюсь. — Блевать хочется.

— Да ну, — улыбается. — Чего ты?

— Одно и то же. Каждый день. Скукота. Я люблю бегать, когда настрой есть. Подраться могу. Но эти одинаковые тренировки полная хрень. График. План. Это все мне сразу сбивает. Отец бесится. Всем недоволен. Типа я не стараюсь. Ленюсь. Ну да. Чего там стараться? Захочу — быстрее всех пробегу. Подтянусь хоть сто раз. Зачем только это надо?

— Эх, я бы все отдал, чтобы как ты бегать, — протягивает мечтательно. — Кит. Ты правда не понимаешь, как это круто? Быть свободным. Бежать и бежать. Или плавать. Знаешь, я за всю жизнь ни разу не плавал. И бег… бег мне только по ночам снится. Во сне я многое могу. Почти все. Прыгаю по веткам, на лианах подтягиваюсь. Я там как ветер. Я даже… я иногда летаю.

— Класс, — присвистываю. — Мне такое никогда не снится.

— Так ты это в реальности можешь, — заявляет с восторгом.

— Летать? — смеюсь. — Вряд ли.

— Ну не летать. Остальное. Бежать. Прыгать. Кувыркаться. Ты сальто умеешь. И колесо. Ещё и дерёшься. А я тут… как в клетке. Особо и не дернуться. Врачи за каждым шагом смотрят. Ничего мне нельзя. Поэтому… знаешь, ты просто цени это. Все, что можешь и умеешь. Это совсем не скучно. Я бы очень этого сам хотел.

Коту и правда все запрещают. Любая серьезная физическая нагрузка для него опасна, представляет угрозу для жизни.

Порок сердца. Вот так говорят доктора. А, что там конкретно за порок, в чем проблема — я не понимаю. Просто иногда случаются тяжелые периоды. Кот часами лежит под капельницей. Ему настолько часто делают уколы, что он становится похож на подушечку для иголок. И хоть меня врачи не трогают, ничего внутрь не втыкают, я все равно чувствую его боль как свою. И я готов на все, лишь бы очередной приступ прекратился, лишь бы Кот перестал смотреть пустым взглядом куда-то вверх и вернулся обратно ко мне. Хоть ненадолго.

Такой тихий. Молчаливый. Печальный. Отстраненный. При нем шуметь стыдно. Его тянет защищать. Оберегать.

— Слушай, — однажды предлагает он. — А давай ты будешь заниматься и за меня. Вот тебе скучно. А мне нет. Значит, за меня и занимайся. Раз я сам не могу. Что скажешь? Просто делай все, чего хочет отец, но так, будто это не ты, а я. Ну то есть это все равно ты, конечно, только…

— Я понял, — киваю. — Попробую.

Сам не замечаю, как втягиваюсь в занятия. Тренируюсь усерднее. Упорнее. Стараюсь уже не ради себя. Для другого. Для того, кто становится мне как родной брат. Отец радуется таким успехам.

— Молодец, сынок, — говорит он, треплет меня по затылку. — Втянулся.

— Это не я, — мотаю головой. — Кот.

— Кто? — кривится.

— Кот… ну… Костя, — поясняю. — Я за него занимаюсь. Мне это все не сильно интересно. Поэтому я за него тренировки отрабатываю. Пока он сам не может. Пока ему не починят сердце.

Отец ничего не отвечает. Мрачнеет. Вечером слышу, как опять выговаривает маме за Кота.

— Мальчишка тут задержался, — зло произносит он. — Хватит. Пусть выметается. Нечего устраивать в моем доме лазарет.

— В твоем доме? — мама смеется. — Тебя здесь сутками не бывает.

— Я подобрал ему квартиру. Большую. Не дергайся, все няньки там поместятся. Но этот… чтоб он с моим сыном не общался. Достаточно. Я запрещаю.

— Что? Как ты можешь такое говорить?

— Легко. На отдых мы поедем втроем.

— Прекрати, — бормочет мама. — Я не оставлю его одного. Он и так очень долго был один. Ему нужна забота. Семья. Никакие посторонние люди этого не заменят. К тому же, он никогда не был на море. Я обещала…

— Значит, отправится туда потом, — отрезает. — Без моего сына. Будет ему и море, и отдых. Я все оплачу. Полетит в Италию. Чем не вариант?

— Господи… Что ты несешь?

— Завтра мы уезжаем без него. Это не обсуждается. Продолжишь свое нытье, я ни копейки на его лечение не дам.

— Ты с ума сошел.

— Он остается. Точка.

— Сережа, — мама берет отца за руку. — Пожалуйста. Давай хотя бы обсудим. Давай…

— Интересно, как быстро он загнется? — спрашивает зло. — Без бабла. Без постоянного ухода. Хочешь это проверить? Валяй. Скажи хоть слово. Одно гребаное слово. Давай!

Мама молчит. Отпускает его. Отшатывается.

— Я и так делаю все, что ты захочешь, — говорит отец. — Разыскал этого пацана. Удивительно, как он выжил в помойке. Кот? Никита его так назвал. Ну точно. Кот помойный. А я это притащил в свой дом. Выходил. Любую твою прихоть выполняю по свистку. И что получаю в ответ? Ни черта. Только вечные слезы. Претензии. Обиды. Задолбало, блять. Нажрался твоей доброты досыта. Я уже поручил найти клинику, где мальчишке сделают операцию.

— Это риск, — шепчет мама. — Врачи не дают гарантию.

— Ничего, — усмехается. — Естественный отбор. Выживает сильнейший. Либо ему повезет, либо нет. И знаешь, он настолько меня тут достал, что я рискну.

Я пытаюсь понять, почему Кот так сильно раздражает папу. Пытаюсь и не могу. Кот же ничего плохого не делает. Совсем ничего. Неужели кто-то может раздражать только тем, что… жив?