13. Поцелуй

Его губы были мягкими и удивительно теплыми. Они лишь слегка касались моих, словно проверяя, не испугаюсь ли я, не отпряну ли.

И я не отпрянула. Я замерла, парализованная шоком и странным, нарастающим любопытством. Внутри все кричало о нарушении дистанции, о неслыханной дерзости, но тело отказывалось слушаться. Оно тонуло в этом ощущении.

И поцелуй… в нем не было ничего пугающего или принуждающего. Это было… почти исследование. Медленное, методичное, всепоглощающее.

Сначала это был просто намек на прикосновение, пробуждение. Затем давление усилилось, и я почувствовала на своем языке тот самый вкус чего-то неуловимого, о котором только что читала. Это был вкус его, императора-дракона.

Вкус ночного сада, старого вина, магии и безграничной, древней силы. Вкус власти и нежности, смешанных воедино.

Я перестала дышать, перестала думать, просто существуя в этом ощущении, таком пугающем и таком желанном.

Он отступил на, дав мне глотнуть воздуха, который пах им. И затем снова сблизил наши лица. На этот раз его губы были более настойчивыми.

Они уверенно скользнули по моим, слегка надавив на них, заставив почувствовать их форму, их упругость. Это был молчаливый вопрос, и мое тело ответило на него прежде разума — губы сами разомкнулись под его нажимом в тихом, предательском вздохе.

А дракон словно смаковал этот момент, эту крошечную капитуляцию. Его губы снова начали двигаться не спеша, плавно, вырисовывая невидимый узор на моих. Они то слегка оттягивали мою нижнюю губу, то нежно покусывали верхнюю, то вновь сливались в нежном, но властном единении.

Это была игра, в которой он был главным, чутко улавливая малейшую дрожь, малейший мой отклик в ответ.

А ответ приходил, даже против моей воли.

Сначала робкое, едва заметное движение навстречу. Затем желание углубить этот поцелуй, почувствовать его вкус по-настоящему. Мысль о том, что он может ощущать тот самый «вкус страха и ожидания», заставила меня смутиться, и я попыталась отстраниться, но его рука на затылке мягко удержала меня на месте.

— Тсс, — прошептал он прямо в мои губы, и его дыхание смешалось с моим. — Не убегай. Дай себе прочувствовать.

И он продолжил.

Его язык легко, почти невесомо провел по линии смыкания моих губ, словно прося разрешения. И я, побежденная, сраженная этой ласковой, безжалостной нежностью, позволила ему…

Император и тут не торопился, исследуя, пробуя, заставляя меня отвечать ему робко, неумело, но все более уверенно.

Внутри у меня давно все плавилось и горело. Страх растворялся в нарастающем жаре, стыд — в опьяняющем чувстве избранности. Ведь в этом поцелуе не было ничего от того холодного долга из книги. В нем была настоящая жизнь. Трепещущая, горячая, настоящая.

Когда он наконец оторвался, я не сразу смогла восстановить дыхание. Я стояла, пошатываясь и тяжело дыша, держась за его мундир, чтобы не упасть. Губы горели, пылая памятью о порочном прикосновении.

Император смотрел на меня, и его золотые глаза были темными, почти черными от расширенных зрачков.

— Вот, — прошептал он своим низким и хриплым голосом. — Теперь ты знаешь вкус. Мой вкус. Запомни его, Олалия…

Он все еще держал меня, его пальцы медленно перебирали пряди моих волос на затылке. Мое дыхание постепенно выравнивалось, но в мужских глазах, пристально изучающих мое раскрасневшееся лицо, плясали все те же золотые искры, теперь смешанные с лукавой, почти коварной усмешкой.

— А теперь, — произнес он тихо, но властно, нарушая магию мгновения, — скажи мне правду, Олалия. Что ты делала там, в галерее? Что ты надеялась рассмотреть в бальном зале?

Его вопрос обжег своей неожиданностью и требовательной силой. Соблазн солгать был огромен. Но его губы все еще парили так близко от моих, его вкус был все еще на моем языке, а его взгляд, казалось, видел каждую мою тайную мысль.

Лгать ему сейчас было бы… бессмысленно.

Я опустила глаза, чувствуя, как по щекам разливается новый, еще более жгучий румянец. Смотрела на складки его мундира, за который все еще бессознательно держалась.

— Я… я смотрела на них, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — На всех этих девушек. В их прекрасных платьях. Я видела, как они танцуют с вами… улыбаются вам… И я думала… — я сглотнула ком в горле, заставляя себя поднять на него взгляд, — … что могла бы быть там. Если бы не… если бы не то, что случилось.

Признание вырвалось наружу, обнажая всю мою боль, всю горечь и жгучую обиду, которые я так тщательно пыталась скрыть.

Пауза после моего признания затянулась. Дракон долго и внимательно смотрел на меня, и выражение его лица было… странным.

— И? — мягко подтолкнул он, его пальцы все так же медленно гладили мои волосы. — Ты хотела бы там оказаться? Быть одной из них? Танцевать со мной этот чопорный, невыносимо скучный менуэт под вздохи завистливых мамаш и оценивающие взгляды придворных?

В его голосе не было осуждения. Лишь интерес. Странный, неожиданный интерес ко мне и к моим чувствам.

И снова правда вырвалась сама, подогретая остатками смелости, что подарил его поцелуй.

— Да, — выдохнула я, и в этом слове была вся моя сломанная гордость, все несбывшиеся мечты. — Хотела бы. Не для менуэта и не для взглядов. А для… для того, чтобы иметь право стоять рядом с вами при всех. Не как прислуга. А как… — я не посмела договорить.

— Как равная? — закончил он за меня, и его губы тронула та самая, опасная улыбка.

Он приблизил свое лицо к моему, и его шепот окутал меня, как бархат.

— Но ты не понимаешь, глупышка. Ты получила нечто бесконечно большее, чем тот бал.

Одна его рука все так же лежала у меня на затылке, а другая скользнула с моей талии ниже, прижимая мое тело к его с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Каждый мускул, каждая линия его тела ощущалась сквозь тонкую ткань моего платья.

— Они танцевали с императором, — хрипло прошептал он, и его губы снова коснулись моих, легкие, как прикосновение бабочки. — А ты… — он снова поцеловал меня, уже настойчивее, заставляя ответить. — Ты целуешь дракона.

Странное, почти запретное признание.

— Они следуют правилам, — его голос стал еще более низким, соблазняющим, пока его руки скользили по моей спине, рисуя круги, от которых по телу бежали мурашки. — А ты… ты эти правила нарушаешь. Они мечтают об одном взгляде. А ты… — он оторвался, чтобы посмотреть мне в глаза, и в его взгляде пылал такой жадный голод, что у меня подкосились ноги, — … ты дрожишь от моих прикосновений. Скажи, разве может сравниться их жалкий бал с тем, что есть у тебя сейчас?

Он не ждал ответа. Его губы снова нашли мои, и на этот раз в его поцелуе не было ни капли нежности.

В нем была вся ярость бури, вся мощь дракона, заявившего о своем праве. И я, побежденная, ослепленная, отдалась этой буре, понимая лишь одно — он был прав.

Ни один бал, ни один титул в мире не мог сравниться с этим. С тем, чтобы быть желанной самим драконом.

А император вдруг снова отстранился, замер на мгновение, изучая мое лицо. Затем его губы тронула медленная, осмысленная улыбка. Он отпустил меня и отступил на шаг, создавая между нами дистанцию.

— Хочешь танцевать, Олалия? — спросил он. — Что ж. Я могу исполнить это твое желание. Прямо сейчас.

Я растерянно заморгала.

— Но… Ваше Величество… здесь нет музыки, — прошептала я, озираясь на тихий, погруженный во мрак парк.

Он усмехнулся. И в этот самый миг до нас донесся первый, чистый, как хрусталь, аккорд. За ним поплыла нежная, чувственная мелодия. Она лилась не из бального зала, та музыка была далекой и приглушенной.

Эта рождалась здесь, в парке, будто сама ночь породила ее для нас. Магия. Его магия.

Император прищурился, его золотые глаза сузились, сверкнув в полумраке. Он сделал еще один шаг назад, выпрямился во весь свой внушительный рост и, с соблюдением всей придворной формальности, которую он, казалось, только что высмеивал, плавно протянул ко мне руку.

Ладонь была раскрыта. Его приглашение было серьезно.

— Леди Олалия, — произнес он с легкой, почти насмешливой торжественностью, в которой, однако, сквозила неподдельная серьезность. — Окажите мне честь.

Я медленно, почти не веря себе, подняла руку и вложила свои пальцы в его ладонь. Она сомкнулись вокруг моих, тепло и уверенно.

И он повел меня… танцевать. Не менуэт, а нечто плавное, томное, полное скрытого напряжения.

Мужская властная рука легла на мою талию, и это прикосновение было таким же обжигающим, как и его поцелуй. Мы двигались в такт призрачной музыке, и ночь сузилась до размера этой беседки, до мерцания свечей, до его темной тени, в которой я кружилась, как завороженный мотылек.

Дракон не сводил с меня глаз. И в нашем неожиданном танце не было места фальшивым улыбкам и заученным реверансам. Было молчаливое, мощное напряжение между нами, звонкое, как хрустальный аккорд, и пьянящее, как аромат ночных роз.

И у меня до сладкого ужаса все сжималось внутри, пылало лицо, горели пульсирующим жаром губы, и было только одно единственное горячее желание, чтобы этот волшебный момент продлился еще немного.