Глава 20

Двадцать лет назад…

Улететь в этот же день они не смогли — билетов не было. Поезда тоже шли переполненными.

Поэтому оставшиеся четыре дня решили просто дожить.

Эти несколько дней Кира внимательно наблюдала за Ниной.

До этого Кира относилась к дочери академика нейтрально. Даже, наверное, жалела.

Не из-за внешности. Мама Киры, например, тоже не обладала особой красотой, хоть и «урвала» себе красавца, но она была интересной — боевой, весёлой, лёгкой. Доброй.

Глядя на Нину, Кира думала: какое это бремя — быть дочерью известного человека и не обладать ничем выдающимся. Проигрывать в сравнении не только с отцом, талантливым врачом и учёным, но даже с покойной матерью, которая тоже была врачом и волонтёром, спасавшим людей после землетрясений, детей в Африке и выступавшей за права мусульманских женщин.

— Она умерла, заразившись сонной болезнью, которая в принципе лечится, — рассказывала Кире Нина. В тот день в самом начале отдыха они сидели на пляже и Кире казалось, что они неплохо ладят. — Миссия Красного креста находились в Африке в каком-то племени далеко от цивилизации, маму просто не успели вывезти вовремя. Вывезти и спасти.

— Ты её помнишь? — спросила Кира.

— Больше по рассказам и фотографиям. Каких-то личных воспоминаний у меня нет.

Тогда Кира пыталась вспомнить что-то из своего детства до пяти лет. Странно, но она многое помнила. Как мама везла её на санках, замотав шарфом по глаза, а чтобы шарф не кололся положила носовой платок. Как в детском саду маленькая Кира играла роль Снегурочки и у неё были очень красивые белые варежки. Как маме не нравилось, что другие мамы сидят на утреннике, расстегнув сапоги и разложив голенища на полу.

Какой груз — быть не замужем в тридцать лет, думала она про Нину, когда в двадцать пять ты уже старородящая, а к четвёртому десятку каждая встречная считает себя вправе спросить: «Что, Нинка, замуж ещё не вышла?», а ещё предупредить: «Так в девках и засидишься, никто не возьмёт».

Глядя на Валентина, на их прохладные для влюблённых и какие-то очень сдержанные для пары отношения, Кира подумала, что Валентин — её последний шанс. Хватит уже ждать принца, решила Нина и охмурила первого встречного.

Как же сильно Кира ошиблась.

Как просчиталась, считая её бедняжкой, живущей с клеймом «на детях гениев природа отдыхает» в вечной тени своих родителей — планы у Нины были наполеоновские.

И отказывать она себе ни в чем не собиралась, скорее наоборот.

После разговора с Глебом, где узнала, что Нина метит на место его жены, Кира стала замечать то, на что до этого не обращала внимания.

Например, как внимательно Нина следит за Глебом — как подсолнух за солнцем, куда бы он ни пошёл. До этого они с Ниной смотрели в одну сторону — на Глеба, а теперь Кира смотрела на Нину.

Смотрела и видела, каким злым, жестоким становится её лицо, когда Глеб обнимает Киру. Когда смотрит на неё не отрываясь, а потом вдруг отводит взгляд или улыбается. Как касается, как целует. Как кормит со своей вилки, и они смеются.

Вспоминала, как Нина вдруг оказывалась в ненужный момент в ненужном месте: то вдруг без стука открывала дверь в их комнату, когда они только забрались в постель и едва успели прикрыться, то вдруг входила в гараж, где они целовались куда более откровенно, чем следовало, и рука Глеба была в трусиках Киры, а её — в его штанах.

Всё это Кира сложила, отсеяла ненужное — сомнения в том, что Глебу Нина тоже нравится, — и жила ожиданием побыстрее убраться отсюда подальше.

Они, наконец, вернулись.

Улетали из промозглого Петербурга, а вернулись в цветущий.

Кира была беременна, у неё впереди были экзамены и выпускной, и ни о чем другом думать не хотелось. Они с Глебом вместе, они счастливы. Они со всем справятся.

Она не имела права думать иначе.

Обложившись учебниками, тарелками с кислыми помидорами, шоколадными конфетами и холодцом с хреном (спасибо, что на мел и извёстку её не тянуло) Кира готовилась к экзаменам.

Жили они у Глеба, в его трёшке на Загородном проспекте, и Кира регулярно выходила прогуляться вдоль Фонтанки, посидеть в сквере или побродить по Витебскому вокзалу — она любила его тяжёлые запахи, его арочные своды, лестницы, переходы, суету.

На Витебском вокзале Глеб её в тот день и нашёл.

Кира стояла на лестнице, глядя в окно на улицу и повторяла жизненно важные аминокислоты.

— Валин, изолейцин, метионин, — тихо проговаривала она вслух, когда подошёл Глеб.

Она вздрогнула. Потом удивилась:

— Ты же должен быть на работе.

Потом в ужасе округлила глаза, увидев выражение его лица.

— У меня больше нет работы, — ответил Глеб.

— Тебя уволили? — смотрела она в его несчастные глаза и не верила своим ушам.

— Ну что-то вроде того. Попросили уйти по собственному желанию.

— Из больницы?

— И из травмпункта тоже, — вздохнул он. — Им не нужны неприятности.

— Какие неприятности? — не поняла Кира, а потом догадалась: — Которые им обещал устроить Немиров?

— Ну не он лично, конечно. Но проверку за проверкой и нервотрёпку устроить можно кому угодно, а уж к чему придраться в рядовой больнице — есть всегда.

— И что мы будем делать?

— Что-нибудь придумаем, — обнял её Глеб.

Две недели он ездил по больницам, обивал пороги кабинетов, мотался по городу и в область, и везде ему были рады ровно до того момента, как узнавали его фамилию.

— А, Елагин. Нет, простите, — неизменно отвечали Глебу везде.

Конечно, это было неприятно, больно, горько, обидно, несправедливо, но как-то ещё терпимо.

А потом Кира потеряла ребёнка.

Её увезли на Скорой прямо с последнего экзамена, который она, мучаясь невыносимой болью в боку, дурнотой и головокружением, всё же сумела сдать. А потом упала в обморок.

Увезли и сразу прооперировали.