Глава 19

Если бы сейчас, с этим жизненным опытом и этими мозгами Кира оказалась в своём прошлом, какое решение она бы приняла? Что выбрала?

Другого мужчину, пусть нелюбимого, но который бы поставил её во главе угла? И жила бы она с ним, любя другого, ночами украдкой смахивая слёзы, растила их детей и не мечтала о большем?

Другую жизнь, сытую и довольную, в которой никогда не стала бы счастливой? Где кровь не закипает в жилах от прикосновений мужчины. А сердце не заходится от счастья, когда звучат его шаги.

Эгоистично выбрав себя, не себя же она и похоронила бы?

Предав любовь, предав своего мужчину, предав всё, во что свято верила, что и было ей — безграничной преданностью и верой в того, кого любишь.

Когда вместо первого свидания, Глеб оперировал человека, Кира дождалась его в больнице.

И навсегда запомнила, как он вышел из операционной. Сколько в нём было света.

Воин в битве добра со злом, уставший, но одержавший победу. Победу добра.

Выражение лица, спокойное и открытое, с которым Глеб говорил жене пострадавшего, что операция прошла успешно.

И счастье, что заискрилось в грозовых тучах его глаз, как солнце, когда он увидел Киру.

— Ты… — выдохнул он.

— Я, — улыбнулась она. — Как прошло?

— Сложно, — снял он с головы шапочку и обнял Киру. — Но мы справились.

И на следующий день они с Глебом тоже не пошли в ресторан.

Они поехали на кладбище.

— Ане было тринадцать. Она была на два года старше меня, — рассказывал Глеб у памятника с фотографией девчонки, озорно улыбающейся им с гранитного обелиска. — Мы были очень дружны. Мы словно были одним целым: она головой, а я её руками и ногами.

— Она с детства знала, что у неё больное сердце? — сидела Кира рядом с Глебом прямо на земле. Вернее, на куче свежего щебня.

Щебень привезли на кладбище к родительскому дню. И они провели полдня, наводя порядок: убирали опавшую листву, красили стол и лавочку, Глеб таскал щебень, Кира обновляла потускневшую надпись на обеих надгробиях — сестры и мамы.

Отца Глеб не знал, так уж вышло, что он их бросил, когда Глеб был совсем маленьким.

Мама умерла недавно, три года назад, как говорят: сгорела как свечка от онкологии.

А диагноз — порок сердца — сестре поставили лет в семь.

— Не сказать чтобы она росла такой уж болезненной девочкой, но бегать, прыгать, плавать, кататься на велосипеде ей было не суждено. В тринадцать лет ей назначили операцию. Обнадёжили, дали хорошие прогнозы. Мы очень ждали этот день, — крутил Глеб в пальцах овальную пластинку медальона, висящего на шее на кожаном шнурке. — Так радовались. Сидели у сестры в палате и шутили, смеялись. Её попросили снять все украшения, и она отдала мне свой оберег. Сказала, что пока он пусть защищает меня, она его заберёт, когда вернётся. Но… не вернулась.

— Что-то пошло не так?

— Я не знаю. Мне было одиннадцать, я ничего не знал про операции на сердце. И даже то, что слышал — не понимал. Какое-то осложнение, которое нельзя было предвидеть. Мама не стала разбираться. «А зачем?» — отвечала она. Я её спрашивал, когда уже вырос, почему она даже документы не попросила. «Это вернуло бы мне дочь?» — отвечала она и тогда.

— Ты поэтому выбрал кардиохирургию?

— Думаю, да. Хотя это было как бы подспудно, то, что меня вело, хоть я и не отдавал себе в этом отчёта, не было у меня фанатичного желания стать именно кардиохирургом. Хирургом — да, я точно не терапевт, — улыбнулся Глеб. — Но вопрос «Что случилось с Аней?» до сих пор не даёт мне покоя.

— Ты искал? Документы?

— Конечно. Когда мама умерла, кое-что я нашёл в её бумагах, но ни медицинской карты, ни истории болезни сестры — ничего, даже в больнице.

— Странно. Разве всё это не должно храниться?

Кира оттёрла руки от краски влажной салфеткой, скомкала и сунула в сумку.

— Должно. Двадцать пять лет. Но я ничего не нашёл. И доступа к архивам у меня нет.

— Они где-то в Кардиоцентре? — догадалась Кира уже потом, несколькими месяцами спустя, когда услышала от Глеба про Немирова.

— Они могут быть там, — ответил он. — Кардиоцентр, как структуру создали позже, но Аню оперировали в одной из больниц, что в неё вошла. После реорганизации документы свозили в один общий архив, и там до сих пор полный бардак. Поэтому шансы есть.

— А ты сам что думаешь про её операцию?

Глеб развёл руками.

— С учётом того, что я знаю сейчас и поставленного ей диагноза — могло случиться что угодно. Если бы я знал больше, видел результаты не только начальных обследований, но и хода лечения, операции, вскрытия, конечно, я бы знал больше. Но я хочу знать не для того, чтобы найти виноватого или кого-то покарать. Я хочу, чтобы дети с её диагнозом больше не умирали. Понять, чем ей можно было помочь. И если это была ошибка, хочу, чтобы другие хирурги о ней знали и больше не повторяли. Может, конечно, я слишком много хочу, — горько улыбнулся он.

— Нет, — обняла его Кира. — Не слишком.

Прошло шестнадцать лет от смерти сестры до знакомства Глеба с Кирой, потом ещё двадцать после. Тридцать шесть лет.

Он очень многого добился. И очень многое сделал, всю жизнь ратуя за то, чтобы о врачебных ошибках знали. Он создал сообщество, где кардиохирурги могли делиться своими промахами, не боясь осуждения, и обсуждать как неудачные, так и удачные случаи — обмен опытом для врача бесценен. Он выступал с докладами на эту тему. Он писал книгу, где собирал (часто анонимно) реальные истории, из которых не только кардиохирурги могли бы сделать полезные выводы.

Но увы, он так и не нашёл документы сестры.

Ни те, ни какие-либо другие. Как Глеб ни старался, все данные об операции давно канули в лету, были потеряны или уничтожены — не осталось ничего.

Не нашёл он никого даже из оперировавшей в тот день бригады, только старенькую медсестру, которая ничего не помнила, да хирурга — он был похоронен на том же кладбище.

Теперь они и ему заносили цветы и уже не надеялись когда-нибудь узнать правду.

А может, какой-то правде и не нужно быть узнанной.

Чему-то так и нужно оставаться тайной, как смерть Мэрилин Монро, или гибель людей на перевале Дятлова, или… авария в Сочи, в которую попали Глеб и его будущая жена Нина.