Глава 56. Запрещённый приём

Глава 56. Запрещённый приём

Генрих не мог покинуть таверну, пока не убедился, что Лайма взята под стражу и надёжно скована Путами. Он дождался, пока королю вернётся ясность ума и способность отдавать приказы. Стоило Георгу III осознать то, что произошло, он обрушился с лютым гневом на виновницу. Она изворачивалась, пытаясь на ходу придуманной ложью оправдать себя, но король был неумолим. Гвардейцам было велено немедленно сковать Лайму. Вокруг её запястий, лодыжек, горла и головы обвились ленты Сталовых Пут. Только так, лишённая воли и способности применять свой смертельный дар, она стала безопасной.

Теперь Генриху можно было уходить. Король, конечно, хотел бы услышать объяснения, но этот разговор может состояться и позже. Сейчас самым важным для Генриха было догнать Марту. Он вышел из таверны и вскочил на коня. Гнал его бешеным галопом. Сердце давила тревога, что Марта снова может сбежать. Генрих боялся, что когда догонит свой отряд, обнаружит, что её там нет.

Через пару часов он увидел на горизонте всадников. Пристально вглядывался — в надежде различить в седле с одним из своих людей Марту. И разглядел. Какое облегчение. Правда, делила седло она не с кем-то из бойцов, а с Бадди. Ох, уж этот Бадди. Генрих питал к нему противоречивые чувства. Ещё предстоит разобраться, как этот проныра превратился из старухи-атильды в мужчину. Однако одно осталось в нём неизменным — беззаветная преданность Марте. Кто он для неё?

Генрих ещё пуще пришпорил коня. Когда поравнялся с лошадью, на которой скакали Марта и Бадди, заметил в её глазах слёзы. Ему захотелось немедленно пересадить её к себе в седло, узнать, что случилось, успокоить. Сколько она натерпелась. Но Бадди запротестовал.

— Она поедет со мной, — прикрикнул грозно, будто имел на неё права.

— Нам нужно поговорить, — возмутился Генрих.

— Не всё сразу, — ехидно крякнул Бадди. Новый образ ничуть не поспособствовал изменению его вредного характера. — Она поедет со мной, — повторил он, — а по приезде в замок ей нужен сытный обед, а потом крепкий долгий сон. Все разговоры — потом.

Генриху ничего не стоило заставить Бадди попридержать свою язвительность. Но он не стал. Этот прохвост дорог Марте — трудно не заметить. А Генриху не хотелось расстраивать её, затеяв перепалку с Бадди. Тем более в его словах было разумное зерно. Марта действительно нуждается в отдыхе. Только в план Бадди Генрих добавил бы ещё один пункт — ванну для Марты. Ему приятно было представлять, как Марта расстанется с безразмерной серой хламидой (откуда она у неё?) и опуститься в горячую воду с благовониями, от которой идёт пар. Смоет с себя усталость, дорожную пыль… и этот странный грим на лице… Тоже навеняка проделки Бадди?

Генрих смирился — не стал настаивать, чтобы Марта ехала с ним в седле. Просто держал своего скакуна рядом со скакуном, которым управлял Бадди. Ему и этого было достаточно. Счастье уже то, что Марта добровольно едет в его замок. Генрих знал — это не означает, что он прощён. Если не сможет убедить её в своих чувствах, она всё равно сбежит. Марта уже показала, что никогда не будет рядом с тем, кому не доверяет. Но он очень постарается.

Настырно скачущий рядом Генрих подействовал на Марту странным образом — ей стало спокойно. Настолько спокойно, что она умудрилась задремать. Хотя ничего удивительного. Сколько она уже не спала?

Проснулась, когда отряд въезжал в ворота замка. В голове промелькнула мысль — наконец-то дома. А потом пришло изумление, откуда такие чувства, будто вернулась после долгого изнуряющего путешествия домой? До сих пор под словом «дом» она подразумевала земной мир.

Первым делом по прибытию в замок Генрих всех слуг поставил на уши. Они ужасно суетились, чтобы угодить Марте. Мигом приготовили ванну и чистое бельё. Какое это было блаженство опуститься в горячую воду, отмокнуть, отдохнуть, прийти в себя. После ванны в ход пошёл план Бадди — сытный обед и сон.

Марта проспала, наверно, целые сутки. Проснулась такой бодрой и свежей — будто только что родилась. С огромным удовольствием умяла внушительный завтрак, который ей принесли прямо в комнату. Под конец трапезы появился Ламмерт. Марта безумно обрадовалась. Как же она по нему скучала! Он обследовал её, заверил, что с малышом всё в порядке, а потом они разговаривали обо всем на свете не меньше часа.

Как только он ушёл, слуги решили, что Марте пора подавать второй завтрак — фрукты и сладости. И вот этот второй завтрак стал последней каплей — в смысле Марта догадалась, что и Ламмерт, и новые наряды, которые она сегодня обнаружила в шкафу, и усиленное питание — это всё уловки Генриха, цель которого задобрить Марту и показать, как ей здесь в замке может быть хорошо, какая здесь идеальная жизнь. Запрещённый приём, между прочим. Но это оказались цветочки. Настоящий запрещённый приём ждал Марту впереди.

Генрих появился следующим — сразу после фруктов. Такой свежий, бодрый, красивый, виноватый. Марта знала, что им предстоит непростой разговор. И у неё был боевой настрой. Если Генрих думает, что уже прощён по той причине, что впечатляюще помахал мечом — сильно ошибается. Она обязательно припомнит ему и то, как он прикинулся спасителем, когда на самом деле был виновником её бед, и то, как он хитрил, чтобы вернуть её во дворец — вёз в путах, не признавался, что они были близки.

— Ты смотришь так, будто хочешь убить, — он улыбнулся. Осторожно. Боится Марту? И правильно делает.

— Хочу, — кивнула она.

— Тогда не здесь. Идём, — он подошёл и взял за руку.

Горячая сильная ладонь — приятно. Эй, Марта, не терять бдительность! Не млеть от прикосновений! Ещё чего не хватало.5ebdbc

— Идём, — строго сказала она.

Сказала-то строго. Но на самом деле вся строгость переродилась в любопытство.

Он вывел в коридор.

— Куда мы?

— В самую светлую комнату замка.

Вот тут уже, наверно, можно было бы догадаться. Но Марта не догадалась. Она поняла, о какой комнате речь, только когда Генрих завёл её туда.

Просторная. Залитая ласковым светом, пробивающимся сквозь тончайшие шёлковые занавески. Стены драпированы бархатом тёплых тонов. Пол устлан мягким ковром. А посредине… сердце остановилось… колыбель…

— Я подумал, нашему дитя нужна самая светлая комната замка.

Марта замерла на пороге. Смотрела на колыбельку, и грудь щемило от нежности. Кто-то вложил в работу столько тепла. Резное дерево, украшено узорами, над колыбелью полог из шелков и кружев. Малышу будет там уютно. В воображении вспыхнула картина — маленький кроха в колыбельке, а рядом Генрих, склонившийся над ним. И у обоих глаза цвета неба…

Это был запрещённый приём, но сработало. Генрих и не думал, что его так проберёт от её эмоций. Она смотрела на колыбель с нежностью и трепетом и была бесконечно прекрасна. Отец как-то говорил Генриху: нет ничего красивее, чем любимая женщина, которая ждёт твоего дитя. Теперь Генрих понимал, насколько отец был прав.

Они сели рядом с колыбелью, и он начал говорить. Хотел рассказать всё, как есть, от начала до конца. Он не знал, простит ли, но точно поверит его словам. В этом особом месте разве можно солгать?

Генрих рассказал, с чего всё началось. Как он тосковал, когда потерял отца. Лайма сыграла на его чувствах. Он не заметил подвоха. Он понял, что Марту подставили, только когда увидел её. Он никогда бы не стал играть её судьбой.

Он говорил горячо. Говорил о своих чувствах. Мужчинам трудно это делать — их учат быть воинами, а не поэтами. Но сейчас Генрих жалел, что не поэт. Он бы обязательно посвятил Марте поэму. Длинную и убийственно красивую, чтобы уж наверняка.

Она слушала его серьёзно. Слишком серьёзно. Он боялся, что это плохой знак. Он собирался закончить свой рассказ словами, что жалеет о том, что пытался удержать её силой. И теперь он хочет, чтобы она приняла решение без давления. Если она не желает стать его невестой и женой, если желает вернуться домой, он поможет найти способ оживить портальный камень.

Генрих не знал, как нашёл в себе силы сказать это. Он ждал её решения, сосредоточенно глядя на неё. Прошла минута, другая. Страх потерять любимую навсегда давил грудь. Почему она молчит? Казалось, будто прислушивается к себе. У неё было такое странное выражение лица… счастливое… Она подняла на него глаза.

— Что? — спросил он напряжённо.

— Он шевельнулся…

— Кто? — глупо переспросил Генрих.

— Ребёнок, — она приложила ладони к животу. На её лице заиграла хмельная улыбка. Самая красивая из всех, что Генрих когда-либо видел. — Вот, опять.

В груди неожиданно запекло.

— Можно? — он потянулся к ней рукой.

Она приложила его ладонь к животу.

— Чувствуешь?

Он чувствовал. Чувствовал, что прощён. Чувствовал, что любит. Чувствовал, что любим. И ещё, что, кажется, он действительно скоро станет отцом…