Глава 5
Я не волшебник! – Вы им станете! И волшебником, и Гарри Поттером, и Санта Клаусом. Всеми вместе взятыми. Если не хотите стать бомжом Васей без определенного места жительства и документов.
(с) Отшельник. Ульяна Соболева
Ему пришла смс. На тот самый номер, который всегда молчал. Номер, который знал лишь один человек. Тот, кто вел пристальную слежку двадцать четыре часа в сутки. Тот, кто являлся по сути тенью Марины. Единственный, кому Петр смог это доверить… Когда-то они вместе служили, когда-то помогали друг другу. И нет… этот человек не стал политиком или олигархом вовсе не потому, что не мог, а потому что был верен Петру и имел несоизмеримо больше. Для Райского Марину вели совсем другие люди.
– Ты реально сейчас все бросишь и поедешь туда? Реально? Банкет, гостей? Ты в своем уме, Петя? За тобой следит каждая собака. Скоро выборы, еще не забыт скандал с твоей Мариной. Скандал, который я еле замял! Ты вообще не представляешь, что творишь. Ты совершенно потерял контроль с этой девкой! Она далеко, а такое впечатление, что она еще ближе, чем была!
Райский нервно дергал галстук и поправлял воротник белоснежной накрахмаленной рубашки. Его жена бдела за этим, и иногда Петра до тошноты раздражала эта немка с толстой задницей, широкими скулами и вечно брезгливым ртом. Она всегда собирала невидимые пылинки с рукавов своего мужа и стелила ему на колени салфеточку. Серая кардиналица, которая знала достаточно много, следила за всем и наверняка была в курсе всего, что происходит в семье президента. Райский ей изменял с худосочными нимфетками и всегда трясся, что Ирма узнает о его похождениях.
«– Не можешь срать, не мучай жопу. Боишься – дрочи в туалете…
– Ирма – хорошая жена…
– Ирма прекрасно устроилась и держит тебя за яйца».
– Ты уезжаешь с банкета? Сейчас?
– Нет, бл*дь, я пошутил! Отвлеки папарацци, пусть разъедутся сразу три машины. Уводи их. Я вылетаю немедленно. Гостям скажешь – срочные дела. Я в конце концов не просто директор магазина. Пусть веселятся. Скоро откроется аукцион, и им станет не до меня.
– Она и без тебя родит!
Кулаком по стене так, что Райский подпрыгнул, как мяч, от неожиданности. Его чуб дернулся и упал на потный лоб.
– А я хочу, чтоб со мной! Понял? Со мной хочу! Контролировать! Понимать, что именно там происходит! И если твой, как его там? Артур! Что-то не то сделает, я его в бараний рог скручу вместе с вашим гребаным госпиталем! Хваленным лучшим госпиталем!
– Отгроханным для твоей… знаешь ли. В кратчайшие сроки! С операционной, и оборудованием, и самым лучшим врачом из Германии, который месяц сидел и ждал родов! Месяц! Бросил своих пациентов!
– Ему за это заплатили столько, что на три жизни хватит! А надо будет – из Африки врача привезешь! Или из Эквадора! Ты сказал, он самый лучший, и не дай Бог ты ошибся!
– Самый, да! С того света умеет за уши выдергивать. А ты мог бы там не светиться, все сообщим, покажем. Там и камеры, и наблюдение, и охрана. Зачем тебе туда?
– Заказывай самолет. Вопросы задавать я не разрешал.
– Если кто-то узнает, это будет скандал!
Но Петр его уже не слышал, он шел по узкому длинному коридору резиденции в сторону пятого запасного хода. Засекреченного настолько, что о нем знали всего два человека из личной охраны. Каждый день смена кода на двери, сканирование сетчатки глаза. Никто не может выйти и войти через этот ход кроме самого президента и его семьи.
С центрального резиденцию покинет его двойник. Еще две машины уведут слежку и журналистов. Никто не будет знать, в какой из них он. Так было задумано еще во времена коммунизма самим начальником охраны Сталина генералом Власиком, и с тех пор подобная конспирация лишь усовершенствовалась. Петр придерживался людей старой закалки, его окружали умудренные опытом старые нквдшники и бывшие особисты. Та, другая система, всегда работала безотказно, и он не видел смысла менять на какие-то новшества.
Он ждал этот день. Ждал до адской кровопульсации в висках, до тягучего адреналина, стреляющего в венах. Ждал и боялся. Как будто что-то могло пойти не так. Она ведь такая маленькая, такая хрупкая. А там внутри нее огромный мальчишка весом под пять килограммов. Если он ее убьет? Разорвет? Как она родит такого огромного ребенка?
Да, Петр все знал. У него были и снимки с УЗИ, и ее анализы, и документы по скринингам. У него даже была запись сердцебиения. Крошечного сердцебиения его сына, и от одной мысли, что это все происходит внутри ее тела, у него тряслись руки. Марина ходила в обычную поликлинику, а там ее принимали лучшие узисты области. Специально переведенные в это захолустье на тройную ставку ради нее. Конечно, она об этом не знала. Она не знала, насколько пристально он находится в ее жизни, насколько ревностно, невыносимо следит за каждым ее вздохом. Как маньяк. Как самый настоящий повернутый псих. Он даже знал теперь, как развивается беременность по дням, знал, как происходит процесс родов. Он хотел это все знать…. никогда раньше ему бы и в голову не пришло, а сейчас это было необходимостью. Как будто это давало право приблизиться, давало иллюзию его участия. Он же привык участвовать! Привык всегда контролировать. А ведь он так не хотел, чтобы этот ребенок появился…
И этот момент преследовал его и сводил с ума. Прокручивался в голове снова и снова. До сумасшествия.
«– Условием?
– Да. Ты избавишься от ребенка, который каким-то идиотским образом появился в твоем животе вопреки всем моим запретам и предупреждениям, и мы продолжим дальше.
Когда он сказал это внутри меня все …потухло и наступила вечная мерзлота Меня окатило этим холодом, меня мгновенно заморозило. Если за секунду до этого где-то в сердце кольнуло, где-то очень глубоко что-то начало оживать…то теперь окончательно омертвело. Я отшатнулась назад, глядя на него сумасшедшим, отчаянным взглядом.
– Я не хочу к тебе обратно, и я никогда не избавлюсь от этого ребенка. Никогда, слышишь? Это мой ребенок. МОЙ. Понятно? Ты не имеешь к нему никакого отношения! Твои дети у тебя с твоей женой…а со мной, с некем у тебя никого нет!
Схватил меня за плечи и придавил к дереву. Заставляя тут же пожалеть о сказанном и снова испугаться до полуобморочного состояния.
– Ты сделаешь аборт и все будет по-прежнему, Марина! Я не буду припоминать тебе твои слова…хочешь быть кем-то избавимся от недоразумения и пойдем дальше!
– НЕТ! Никогда и ничего не будет по-прежнему! Я проклинаю тот день когда пришла к тебе, проклинаю свое предложение, проклинаю твои деньги и тебя проклинаю. Я ненавижу тебя так сильно, что порой, мне кажется, я дышу этой ненавистью. И это ты…слышишь это ты недоразумение в моей жизни! Это от тебя я мечтаю избавиться! Оставь меня в покое! Оставь!
С каждым моим словом он бледнел все сильнее и сильнее и его дыхание становилось отрывистым и шумным. Если бы я не знала, насколько он равнодушен и холоден то могла бы подумать, что мои слова могут причинить ему боль. Но скорее с летнего неба сорвется снег, чем он испытает боль и сожаления. Его просто корежит от того, что я смею так говорить.
– Ты не представляешь до какой степени я тебя ненавижу, как ты мне противен, как я боюсь твоих рук, как я не хочу ни сначала ни с конца с тобой и лишь мечтаю, чтобы больше никогда тебя не видеть…
– Думаешь скажешь мне все это, и я просто так дам тебе уйти? М? Ты правда думаешь, что все будет так легко? Свободу нужно заслужить, Марина».
Петр привык считать ее своей и не мог себя переломать, не мог отказаться. С Людмилой все было конечно. Разговор еще не состоялся, но Петр уже был к нему готов, перекрыв для нее все пути и лазейки с возможностями помешать ему развестись. Но Людмила затаилась и изображала безмерное горе после возвращения из-за границы. Она объявила голодовку, рыдала в постели и принимала у себя психологов и неврологов с остеопатами. На банкет она пришла в черной траурной одежде.
– У меня горе. Я потеряла сына. Я буду носить траур по моему мальчику.
– Это твое право. Носи.
– Ты мог бы…. мог бы спросить, как я? Мог бы горевать со мной?
– С текилой, транквилизаторами и друзьями на вечеринках? Так горевать?
– Да что ты знаешь о горе! Вы, мужчины, черствые. А как мне справиться! Мою малютку убили, меня толкнули с лестницы, и теперь я больше тебе не рожу…. я бы постаралась, но…
– Не надо стараться. Ты уже отрожала, и больше я в твою спальню не войду. Эта сторона нашей жизни закончилась.
– Конечно…. кто бы сомневался! Ты ведь найдешь себе очередную…
– Молчать! Давай без истерик. Идем за стол, не заставляй меня начать подумывать о том, что нам с тобой тесно в этом доме, и тебе пора в другое место, где будет более спокойно!
– Все, что я говорю, всегда для тебя истерика!
– Потому что ты не умеешь говорить, Люда!
Петр давал ей время отсидеться. Ему сейчас было не до нее. Он думал о Марине. Он сходил с ума. По-настоящему впервые сходил с ума. Ему казалось, что она не разродится, казалось, что ребенок с таким весом ее убьет, казалось, что оборудование недостаточно хорошее, а врач – криворукая обезьяна в очках и не помогает его девочке, пока она так отчаянно кричит.
Нет, он не мог прийти к ней, не мог даже увидеть ее вблизи. Он сидел в уединенной комнате перед экранами и смотрел трансляцию из ее родильной палаты. И когда слышал, как она кричит, видел, как выгибается на постели, затыкал уши руками и мычал, бил по столу кулаками.
– Я удушу тебя, Артур Евгеньевич, если ты ничего не сделаешь сейчас же!!!!
Ревел в телефон и давил его так, что трещал экран.
– Мы проведем кесарево. Ребенок перевернулся. Мы могли бы попробовать развернуть его обратно…
– Риски?
– Всегда есть риски при перевороте!
– Значит, выбирайте варианты без рисков! И… боже! Почему она так кричит!
Петр в очередной раз стиснул челюсти и сжал кулаки, когда Марина застонала.
– Все женщины кричат…
– Я хочу, чтобы это прекратилось! Делайте все, что нужно! Головой отвечаете за нее! Хоть что-то пойдет не так, и кесарево сделают тебе! Сам выберешь, что из тебя вырежут!
– Варварская страна!
– И ты не хочешь узнать насколько, доктор!
– Все пройдет в лучшем виде.
И снова бесконечные шаги по кабинету, бесконечно выпитая вода, умытое сто раз лицо и взгляд на свое отражение в зеркале… на свои обезумевшие глаза, на скривленный рот и вздыбленные волосы. Ему страшно… Ему впервые до чертей страшно, и он не знает, что с ним будет, если она…
Он был близок к помешательству, когда дверь в комнату приоткрылась, и вошел врач вместе с акушеркой. В ее руках маленький пищащий сверток.
– Поздравляем, это очаровательный мальчик. Весом пять сто. Богатырь!
Дернулся всем телом и тут же крикнул.
– А она? Что с ней?!
– Все хорошо. В реанимации приходит в себя после наркоза. Она молодая и сильная.
– Возьмёте?
Акушерка протянула ему малыша.
– Можете раздеться по пояс и прижать его к своему телу, так он почувствует себя в безопасности, узнает ваш запах, познакомится с миром…
И…. неожиданно сам для себя Петр быстро скинул пиджак, рубашку и дрожащими руками взял протянутого ему голенького крошку в маленькой шапочке и ручками со сжатыми кулачками. Прижал к себе и вдруг весь затрясся от этого невыносимого и запредельного. От чего-то мощного и неконтролируемого. От адской любви к своему сыну. Стало больно смотреть, и он крепко зажмурился, притрагиваясь губами к гладкому лобику.
Мой сын!
Это было первое, что я закричала, когда пришла в себя от наркоза. У меня вдруг внутри возник дикий ужас, что его куда-то забрали. Я вскочила на постели, сжимаясь от боли внизу живота и страшной слабости, но ко мне тут же зашла медсестра. И… она принесла мне моего сыночка. И все потеряло смысл, значение и свои ценности. Все, кроме этого маленького комочка, завернутого в голубое шикарное одеяльце. Я не помнила, чтобы покупала такое… Наверное, тетя Лара передала. Этот цвет… он настолько яркий и живой, настолько напоминающий мне океан под голубым небом. Болезненно-синий. Для меня теперь это цвет боли… Его цвет.
Малыша положили рядом со мной, и теперь я его восторженно рассматривала. Изучала свое солнышко. Когда смотрела на него, все мысли о боли отходили на второй план. Одно дело, когда ребенок внутри живота, когда ты его только рисуешь в своих мыслях. И совсем другое, когда он лежит перед тобой. Настоящий, живой, мягкий и пахнущий самым запредельным счастьем вселенной.
Он не спит. Его синие (да! именно синие!) глаза открыты, он сосредоточенно шевелит губками и носиком и даже, кажется, меня рассматривает, хмурит лобик, гримасничает…А еще… еще он до неприличия, до дикого и адского безобразия похож на своего отца. Настолько похож, что страшно становится, и все сжимается внутри от взгляда на крошечное личико-копию.
Я наклонилась, чтобы прижаться к нему лицом, вдохнуть запах и… и замерла. Как будто парализовало всю. Мне показалось, что от малыша пахнет Айсбергом. Не его парфюмом, не сигаретами, а именно мускусно-терпким запахом его кожи, его волос и рук. Как будто… как будто он очень долго держал ребенка. Как будто малыш весь пропитан им.
Я судорожно оглянулась по сторонам, снова принюхалась к ребенку.
И мне ужасно захотелось его спрятать. Какое-то паническое чувство. Как будто его отец может узнать, увидеть и отобрать у меня мое счастье. И нет ничего сильнее и ядовитее этого инстинкта.
Нет! Мне просто показалось! Это игра воображения, гормонов.
А потом…. потом приходит осознание, что я могу не бояться. Его отец не знает о его рождении и знать не желает. Последнее, что он может сделать – это захотеть забрать своего сына. Сына, которого он мечтал выдрать из моего живота.
Я бы многое ему могла простить. Очень многое. Я бы тогда… я бы и вернуться к нему могла, особенно когда льнул ко мне, когда давил руками жадными и просил. Потому что любовь у меня к нему звериная, страшная. Я осознаю, что она есть, всю ее черную суть…
А потом… потом он предложил убить моего ребенка! И чернота затопила меня всю! И все! И никакого прощения, наверное, и быть не может! Впервые в жизни я осознала – для чего создана, для чего я на самом деле есть. Для моего сына. Для единственно родного человека в моей жизни, и ради него я буду жить дальше!
***
Я поправилась очень быстро, мне давали силы заботы о малыше, наше с ним узнавание, привыкание. Некое особое таинство… которое есть только у матери с младенцем. Он меня исцелял, возвращал к жизни, к радости. Я даже ощутила внутри свет, которого не было с самого моего детства.
И было некое извращенное таинство в этой схожести малыша с НИМ! Как будто у меня теперь свой маленький Айсберг, и он меня любит. Безгранично и абсолютно.
В роддом за мной приехали тетя Лара и Миша. Его, естественно, приняли за отца Леши и вручили ему сверток в голубом одеяле и бантах. Внутри все взбунтовалось, но при виде счастливого лица Мишки и радостной улыбки Ларисы Николаевны я успокоилась. Пусть подержит младенца. Это ничего не значит. Потому что мой сын пусть и записан на мою фамилию, но он никогда не станет Михайловичем.
– Какое чудное одеяльце! Впервые такое вижу у нас, это из Испании? Или Турция?
Щебетала медсестра и трогала мягкую плюшевую ткань лазурного цвета.
– Здесь даже буковка А имеется.
Потом я буду долго рассматривать это одеяло. Потому что ни Лариса Николаевна, ни Миша его не покупали…. А еще… еще я не могла понять, откуда там взялась буква А. И кто мог его принести. Может быть, я заказала с другим приданым или в магазине что-то перепутали. Но одеяло прекрасное и безумно красивое.
Только одно меня насторожило в день выписки. Я снова увидела тот джип, как в лесу. Миша обещал пробить, но… номера не прошли ни по одной базе. Где-то внутри кольнуло надеждой… почудилось, что вдруг… а потом эта надежда сдохла. Даже если бы он и приехал, то только ради того, чтобы причинить мне боль! Как и всегда.
Пусть никогда не приезжает! Нам и без него будет хорошо. Мне и моему маленькому Льдинке.