Глава 6

Я думал, что мне станет легче, что я забуду, как она выглядит, ровно через пару дней, если не буду ее видеть. Как раньше. Как с каждой до нее. И не получалось. Ни хрена у меня не получалось. Стало хуже. Оказывается, я успел привыкнуть, что она рядом. Ведь никто до нее настолько рядом не оказывался. Меня начало ломать по ней, едва ее не оказалось в моей досягаемости. Я справлялся где-то пару часов. Наверное, так люди пытаются завязать с зависимостью. Они кажутся себе крутыми и могущественными царями над собственными эмоциями и желаниями. Считают, что по щелчку пальцев можно выкинуть из своей жизни то единственное, что приносит кайф и взрывает нирваной сознание. А потом проходят первые часы, и уверенность начинает таять пропорционально адскому желанию получить свою дозу. Теперь я их понимал. Наркоманов, которых всегда искренне презирал. Оооо, как я их хорошо понимал…

(с) Отшельник. Ульяна Соболева

Он должен был видеть ее каждый день. Это наваждение росло с какой-то невозможной силой. Видео отчеты, фото, прослушка ее звонков, проверка смсок. Тонны гигабайт информации. Все о ней. Про нее. Вспомнил, как однажды чуть не потерял ее, как отпустил в этот гребаный Израиль. Поиграл в прятки и чуть не сошел с ума:

«– Войдите.

Гройсман зашел бочком, чуть наклонив голову и сгорбатив спину. Как опасливый пес, который знает, что может огрести от хозяина. Опасливый, но умный и пронырливый.

– Петр Ростиславович…простите, что беспокою, но это очень важно.

Почему-то сразу понял, что о ней пойдет речь. Нутром почуял, инстинктами звериными и тут же отложил ноутбук. Все, что касалось ее, даже самая нелепая мелочь его интересовала.

Он даже вел по ней дневник. Записывал ее привычки, вел учет ее родинкам, шрамам и царапинам. Ему нравилось конспектировать о ней все, как бешеному маньяку, который контролировал каждый ее шаг и дышал ею, как воздухом. Он знал, где ей нравится больше, когда он лижет, сбоку от вершинки клитора, где нравится больше, когда потирает его пальцем, с каким нажимом кусать ее сосок, и как глубоко проникать в нее пальцами, и с какой амплитудой доводить до исступления так, чтобы она проливалась оргазмами на его пальцы. Он изучил ее, как карту мира, и мог найти каждую выемку с безошибочной точностью, но в то же время она оставалась для него полной загадкой. Потому что он адски желал пробраться к ней в голову и под ее грудину. Но не знал и не умел как. Называя ее своей вещью, он безумно хотел быть любимым хозяином. Хозяином стал… а вот любимым мог только мечтать и ненавидеть ее за это. За свои несбыточные идиотские мечты. Как когда-то мечтал быть любимым своей матерью и так же презирал себя за это, потому что его никогда не любили.

Даже Людочка. Людочка любила только себя и эгоистично хотела заполучить то, что не смогла заполучить еще с самого детства, хотя и приложила к этому немало усилий.

Наверное, именно это и заставляло его иногда ощущать это удушливое чувство ненависти, ревности к Марине самого себя. За то, что стала важнее собственного эго, за то, что занимает слишком много мыслей… и никогда не станет им дорожить. Он ей, как человек, не нужен.

– Заходи и прикрой за собой дверь.

Кивнул, повернул ручку и проверил, что дверь закрыта.

– Это про нее. Про вашу гостью.

– Говори, не тяни. У меня мало времени, и оно ценное.

Нарочно не смотрит на него и всецело якобы увлечен компьютером, когда на самом деле на дисплее заставка.

– Она хочет, чтоб я помог ей сбежать.

Хлопок крышкой и подался вперед.

– Что?

– Она хочет, чтобы я помог ей сбежать от вас.

Если бы он сейчас сунул ему под ребро острие ножа, то было бы не так неожиданно и больно. Сука! Сбежать? После всего, что он для нее…после того, как, рискуя всем, привез ее в театр, после того, как чуть ли не каждый день к ней…Тварь.

– Хочет, значит исполним желание девушки.

Гройсман ухмыльнулся и поправил волосы.

– Думает, вы не знаете о том, что я вывожу продукты в синагогу, шантажирует меня этим и водителем, которого вы …

Поднял руку, не давая договорить. Требуя тишины, и тот беспрекословно подчиняется. Удар надо переварить, надо прийти в себя и начать снова дышать. Он верил, что ей с ним хорошо. Он делал все, чтобы угодить этой малолетней гадине…подставлялся и рисковал.

– Устроим ей побег. Поиграемся в кошки-мышки. Есть свой человек в Израиле?

– Есть».

Собранное в папки, подписанное отдельными числами, временем, днями недели, событиями.

Чтобы знать, что именно пересмотреть.

У него срываются выборы, у него отменяются дипломатические встречи, а он может двадцать четыре часа рассматривать видео с ней. Обыкновенное, обыденное. Просто смотреть ее жизнь, шаг за шагом, минута за минутой. И понимать свою собственную одержимость этой женщиной. Понимать и ничего с этим не делать, потому что он бессилен. Он превратился в зависимого психа.

Так не было даже тогда, когда она была рядом. Наверное, потому что тогда он мог контролировать.

Вот она вышла с коляской в парк, вот она покупает что-то в магазине, улыбается, мать ее, какому-то придурку. Или поправляет волосы рукой и склоняется над коляской. Над его сыном! Его! Сыном!

И это отдельная страсть, это отдельный вид сумасшествия. Как будто в нем что-то переключилось, и внутри загорелся огонь. В глубине сердца.

Вначале вспыхнул тоненькой синей струйкой, потом начал разрастаться. Как будто в считанные мгновения добавляются обжигающие лепестки и разъедают плоть каким-то невыносимым изнеможением, запредельной ломающей нежностью. Никогда не думал, что так бывает. С дочками… как-то упустил, и ощутил сейчас разочарование. Как будто отнял у них. Как будто должен был точно так же. Но не смог. Или не был готов или… не был настолько одержим их матерью. Он вообще никогда не был одержим.

Те несколько часов, проведенные с ребенком, как будто вывернули его наизнанку. Он сам родился другим. Как будто этот маленький комочек выпотрошил из Петра нечто до боли живое, человеческое, примитивно первобытное.

С невыносимым ощущением:

«Если кто обидит, раздеру!»

Он рассматривал это диковинное чудо и пытался понять, каким невероятным образом это волшебство оказалось в его руках.

Куски его и ее плоти, объединённый в целое. В живое.

– Он так похож на вас, одно лицо. Впервые вижу, чтобы младенец настолько напоминал своего отца.

Медсестра поправила шапочку на маленькой головке.

– Говорят, что если младенец сильно похож на кого-то из родителей, значит мать или отец до безумия влюблены в того, на кого похож ребенок.

Посмотрел на женщину и криво усмехнулся. Глупости. Бред. Никто и никогда не ненавидел его настолько сильно, как Марина.

***

Весь ее дом утыкан жучками и камерами. Кишит ими вдоль и поперек. Он может наблюдать за каждым ее шагом. И он наблюдает…Смотрит, как она кормит малыша грудью, и стонет от адского возбуждения и дикой похоти. Его голод по ней невыносимо болезненный, как наваждение, как будто от этой агонии выворачивает кости.

Он не хочет никого, ни одну гребаную сучку, ни одну самую красивую и шикарную дырку. У него просто не стоит на них. Не член, нет. У него не стоит в голове. У него просто не щёлкает. Он хочет только ЕЕ.

Мастурбирует до адских судорог, кончает, представляя ее тело, и рычит от безумного разочарования и ненависти к себе.

И к ней. Но… эта ненависть к ней, она какая-то болезненно-нежная. Никогда не представлял, что так можно. Не представлял, что можно ненавидеть и в то же время трястись от бешеного желания просто прикоснуться и втянуть ее запах. Хотеть сдавить ее горло и в тот же момент яростно целовать ее губы, лизать их, толкаться языком в ее рот.

Он бы сейчас сдох только за один такой поцелуй. За один раз. За глоток ее дыхания своим пересохшим ртом, за прикосновения пальцами к ее волосам и ощущение шелковистости кожи под ладонью.

И….это сдерживание себя в цепях. Потому что один шаг, одно движение, и она рядом. Он может ее снова заставить, посадить под замок насильно. В его власти даже посадить ее, на хрен, на цепь и трахать столько, сколько он хочет. Поставить на колени.

Но… не хочет. И это адски больно – запрещать себе, ломать себя, калечить каждый день этим бешеным голодом. И не давать себе искалечить ее еще больше.

Ему казалось, что он сходит с ума. Это ощущение, что он больше не может контролировать ее жизнь, ощущение, что не может ничем управлять и только, бл*дь, смотреть. Только издалека.

Ревниво, до трясучки, до скрежета зубов и стертых в крошево ногтей.

Этот ее гребаный Миша. Ублюдок, который, видите ли, заботится о ней какого-то хрена. Постоянно рядом. И руки чешутся его убрать, удавить, разодрать к такой-то матери. Особенно, когда смотрел эти фото выписки, как кто-то чужой держал на руках его сына. Прикасался к нему. К его мальчику! Только от одной мысли об этом у Петра кипел мозг и срывало все тормоза. Его ревность распространялась и на младенца. Она была ядовитой, как серная кислота.

– Я могу приказать его вышвырнуть, могу организовать его похороны хоть завтра!

Райский пожал плечами.

– Нет!

И руки в кулаки так, чтоб костяшки посинели. Нет, потому что тогда о ней некому будет заботиться, некому будет присматривать так, как делает это проклятый мент. Пока между ними ничего нет… и это долбаное пока заставляло кишки выкручиваться внизу живота, завязываясь в узел.

И если что-то будет, он не сдержится. Он просто выдернет этому Мише все пальцы.

Хотел захлопнуть крышку ноутбука и выдохнул, вытирая лицо дрожащими ладонями, сжимая виски так, чтоб ощутить под пальцами пульсацию бешено бегущей крови. Но на мейл внезапно пришло какое-то сообщение. Личный мейл. Тот мейл, к которому нет доступа ни у кого. Даже у спецслужб.

Сюда приходит только секретная, личная информация.

Открыл. Пустое тело письма, только файл прикреплён. Приподнял одну бровь и щелкнул «воспроизвести».

Не сразу понял, что именно происходит. Застыл перед экраном.

Ему видно лишь двух женщин… и он прекрасно знает, кто из них кто.

Вскакивает резко с места, хватаясь за горло. Несколько шагов назад, и ему кажется, он сейчас задохнется.

А видео воспроизводит себя снова и снова. И он видит каждый раз… как его жена падает с лестницы. Как она в этот момент улыбается и тянет руку к Марине, а та… та пытается ее поймать, удержать, и не успевает.

Мила катится по лестнице вниз и распластанная лежит на ступеньках, указывая пальцем на Марину.

И в промежутках между этими кадрами другие… Он с ремнем в руках и мечущееся под ним тело, искусанные губы и расширенные от ужаса глаза.

И снова зеленое платье Людмилы, ее вспухший живот, которым она прокатилась по ступеням, и этот омерзительный взгляд. С триумфом.

От дикой боли его передернуло.

– Сукаааааа!

Горловым выдохом, с низким стоном. Сукаааа! Задыхаясь, сдергивая, на хрен, галстук, расстегивая пуговицы рубашки и шатаясь, разводя руками кружит по кабинету.

И снова к ноуту, снова смотреть и тихо, очень тихо утробно рычать.

Пришло еще одно сообщение, и Петр нервно его открыл вспотевшими и дрожащими руками.

«Она не ждала от тебя сына!»

– Вот не знаю… Похож он мне на кого-то, наш Лешик, и понять не могу, на кого. Прям вот сильно похож. То ли на актера какого-то, то ли певца… Красавчик наш синеглазый.

– Льдинка ни на кого не похож. На меня похож. Нет такого человека, кто сравнился бы с моим мальчиком, да, мое солнышко?

Я застегнула кофточку на несколько пуговиц, зацеловала ручки и поправила тоненькую очень светленькую прядь волос на лобике.

– А я говорю – похож. И ямочка эта на подбородке…. Только б вспомнить, на кого.

– Тетя Лара, Льдинка неповторим. Поэтому вы и вспомнить не можете.

– Это да… мой сладкий. Марин, ты с Мишей говорила?

– О чем?

Она деловито сложила подгузники в стопку, потом носочки. Молчит. Не знает, как сказать.

– Ну как о чем… О вас.

– О нас?

– Ну да, о вас.

Эту тему я затрагивать не хотела. Она меня раздражала и заставляла чувствовать себя отвратительно. Потому что Миша был слишком рядом, слишком всегда угождал, старался, заботился, и от этой заботы меня трясло… потому что я знаю, что за все в этой жизни надо платить. Нет ничего просто так. Да, Миша ничего не просит взамен. Но он ждет, он надеется, он хочет. Он смотрит на меня этими возбужденно преданными глазами, а мне хочется спрятаться от них как можно дальше.

Он берет на руки Льдинку, а мне отобрать хочется, не дать ему ворковать с ним. Не знаю почему. Это на самом деле ужасно, я чувствую себя отвратительным, неблагодарным человеком.

– Теть Лар, нет нас и никогда не будет. Не могу я… не могу, понимаете.

– И зря! Ты просто не даешь этому шанса, ты просто не хочешь никого подпускать к себе. А Миша… Миша на многое готов ради тебя и малыша. Знаешь, мама моя говорила, что должны любить тебя, а не ты. Много больше любить. Подумай. Он и при работе, и при должности, и деньги водятся. Да, не богач крутой какой-то, но все, как у людей.

– Я понимаю…

– Не понимаешь. Поговори с ним. Он сегодня приедет. Ты не можешь постоянно избегать этого разговора. Вынырни из своего кокона. Жизнь продолжается!

И я тоже понимала, что не избежать, что рано или поздно он состоится. Хотелось бы, конечно, как можно позже… Но Миша приехал вечером с пакетами продуктов.

– Девочкиии, а я мандаринки привез и яблоки. Сегодня в соседний город ездили, накрыли там одних с незаконной торговлей. Так все с мешками фруктов вернулись.

Взгляд на меня и тут же отвел. И я этот взгляд уже знаю, чувствую. В нем восхищение, ожидание и надежда. И мне от этого взгляда спрятаться хочется. Исчезнуть. Чтоб не смотрел вот так. Потому что, мне кажется, я не заслуживаю… потому что он слишком хороший для такой, как я.

– Ладно, вы тут пораскладывайте все, а я с Льдинкой пойду погуляю. Погодка отличная, солнышко.

Смотрю на нее и головой мотаю. Нет. Не уходи. Не оставляй меня для этого разговора! Зачем все портить?!

Но Лариса Николаевна сделала вид, что ничего не понимает, и быстренько уложила Лешу в коляску.

– Вывези мне во двор коляску, Миша. И помоги потом Марине.

Они уже обсудили этот разговор. Запланировали заранее. Миша нервничал и посматривал на меня с неуверенностью, но Лариса Николаевна не отступится. Она такой человек. Она твердо решила, что мне нужен мужчина, а Льдинке нужен отец. А еще… она слишком привязалась ко мне и патологически готова опекать, как свою дочь… дочь, с которой привыкла видеть Михаила.

Что ж, их обоих ждет огромное разочарование, потому что я не собираюсь впускать в свою жизнь ни Мишу, ни кого бы то ни было еще!

Дверь в коридоре скрипнула. Вернулся.

Я демонстративно включила телевизор на кухне и принялась все выкладывать из пакетов.

– Марина… я хочу сказать тебе… Я долго не решался. Но я должен. Чтоб ты знала.

– Не надо.

Оборвала его и забрала из рук яблоки, чтобы выложить их на тарелку. Где-то вдалеке звучит голос Ларисы Николаевны, что я могла бы дать этому человеку шанс, что я лишаю себя жизни и отвергаю прекрасного мужчину. И протест смешивается с каким-то странным ощущением неуверенности.

– Я все же хочу сказать… Марина, я….я давно не чувствовал ничего подобного, я давно не испытывал к женщине такие эмоции, как я испытываю к тебе. И я не хочу просить ничего взамен. Я просто хочу заботиться о вас с Лешей. Хочу дать ему свою фамилию, хочу, чтобы он стал мне сыном и…у него был отец.

Я бы его выслушала, я даже уже смирилась с тем, что выслушать придется, и подыскивала такие слова, чтобы не обидеть. И….в эту секунду увидела во весь экран лицо Айсберга.

– Сегодня президент Батурин официально развелся со своей законной супругой Людмилой Филипповной…

Я выронила пакет с яблоками, и они рассыпались в разные стороны.