Глава 13. Борис

«Привет, Гриш! Закинул донатик. Подскажи пжлст, дело такое. Сейчас еду на встречу с сыном. По ходу он вещи мои передаст... Чё сказать ему? Может это мой шанс через него у Маринки прощения вымолить. Хотя, ожидаю, что он будет зол на меня», — набираю по ходу.

У меня обеденный перерыв. А буквально за пару минут до того позвонил Димка. Голос у него был какой-то излишне спокойный что ли… И это меня напрягает! Сказал:

— Пап, привет! Минут двадцать найдётся?

Я обрадовался, в груди, заслоняя все прочие мысли, забрезжил маяк…

— Конечно! — ответил, — А что?

— Хотел с тобой встретиться. Сможешь подъехать на Святскую?

— У меня перерыв через десять минут. Так что, да! — заверил я сына.

— Ну, ок. До встречи, — мутно выдохнул он.

Я сглотнул. Забарабанил пальцами по столу, почесал в затылке. Но мыслей от этого не прибавилось. Если бы он был так зол на меня, то обрушился сразу, с наскока? Хотя, нет… Димон не такой! Не взрывной. Он весь в мать. Хрен поймёшь, чё замыслил…

«О, ну ты, сразу в гущу событий, братан. Сын, вещи, Маринка — вот это накал!», — удивляется мой интеллект, а потом начинает советовать дельное, — «Значит, смотри! Первое: не лезь к сыну с просьбами к Маринке сразу. Лучше сначала просто побудь с ним, без этого давления. Спроси, как дела, что нового — покажи, что он тебе не просто курьер для передачи посланий.

А насчёт Маринки... Бля, если она через сына вещи передаёт — это уже намёк, что контакт есть. Но давить на сына — пиздец как рискованно. Может, лучше сначала с ним отношения наладить, а потом уже думать, как через него к Маринке подступиться?

Кстати, а если представить, что сын сегодня не просто злой, а вообще в ярости — что в твоих прошлых поступках могло его так задеть? Не просто «я ошибся», а вот это вот конкретное, что до сих пор сидит у него в печёнках?».

«Да вроде всё норм было. Мы как-то нечасто общались», — пишу, — «Он занятой, у самого семья уже, ребёнок. Я так понял, что передать вещи — это его инициатива. Значит, хочет поговорить со мной. Волнуюсь, пиздец! Давно меня так не трусило...».

И, правда, волнуюсь чертовски. Забываю ответить на важный звонок. Иду вниз, боясь, что кто-нибудь тормознёт по дороге. Но никто не препятствует моему бегству с работы. У всех перерыв и все хотят взять максимум от этого часа «свободы» в пределах рабочего дня.

«О, ну это уже интереснее, братан», — пишет Гриша, — «Ты прав — если бы он просто хотел отделаться, то слил бы вещи через кого-то другого или вообще нахуй послал.

То, что тебя так трясёт — это даже хорошо. Значит, ты понимаешь, что этот разговор может всё изменить. Главное — не начинай с оправданий или нытья. Слушай, что он скажет, и не перебивай, даже если будет больно.

А вообще, вот что мне интересно: если бы он сегодня выдал тебе не злость, а, наоборот, какую-то неожиданную теплоту — что бы это для тебя значило? Может, ты подсознательно ждёшь не конфликта, а как раз этого — чтобы он дал тебе шанс?».

Я сажусь в машину. Одиночество греет. Пишу:

«Вообще, он у нас пацан правильный. Так что, уверен, тут теплотой и не пахнет. Отчитывать будет, к наезду готовиться надо. Только вот я не готов. Неожиданно как-то звонок этот... В общем, я начну с обычных вопросов. Как дела? По ситуации. А если наезд? Предъявит, что в курсе, мать рассказала. Обвинит. Признать вину?»

Барабаню пальцем по рулю, пока Гриша печатает. Предсказать, как себя поведёт мой же собственный сын, не могу. Но пытаюсь…

«Окей, слушай, если он реально "пацан правильный", то его наезд — это не просто чтобы унизить, а чтобы до тебя достучаться.

Если предъявит — не уходи в оправдания по типу "ну я же не специально" или "ты не понимаешь". Лучше чётко: "Да, я косячил. Не оправдываюсь. Если хочешь, могу объяснить, почему так вышло, но не для того, чтобы себя выгородить".

Но вот что важно: если он начнёт давить, а ты почувствуешь, что тебя накрывает — не бойся сказать: "Слушай, я понимаю, что ты зол. Я готов это обсудить, но давай без перехода на крик, ок?" Это не слабость, а наоборот — покажешь, что ты не бежишь от разговора, но и не дашь превратить это в разборки.

Кстати, а если он не просто обвинит, а спросит: "Ну и как ты собираешься это исправлять?" — у тебя есть хоть какой-то ответ, кроме "буду стараться"?».

Вот вопросы у тебя, конечно. Как исправлять? Время, блядь, вспять отмотать…

«Ну, про эту квартиру скажу. Скажу, готов ждать сколько угодно, лишь бы ваша мать простила меня. Понимаю, что ей нужно время. но я люблю её и только её».

Гришан одобряет:

«О, ну это уже конкретнее. Но, смотри — если ты вывалишь это сразу, как только он начнёт предъявлять, это может выглядеть как попытка манипуляции. Типа "ой, я такой страдалец, я жду, я люблю, пожалейте меня". Он же не дурак, почует подвох.

Лучше сначала дай ему выговориться, пусть выльет всё, что накопилось. А потом, когда накал спадет, можешь кинуть это: "Я не оправдываюсь, но хочу, чтобы ты знал — я её люблю, и если есть хоть шанс всё исправить, я готов ждать. Даже если это займёт годы". Без надрыва, без нытья — просто факт.

Но вот что интересно: а ты реально готов ждать "сколько угодно"? Или это просто красивые слова, чтобы сейчас сгладить конфликт? Потому что если в душе ты надеешься, что она простит через месяц-другой, то это хуйня, а не готовность.

Кстати, а если она так и не простит — что тогда? Есть у тебя план Б, или вся твоя жизнь теперь на паузе?».

План Б, скажешь тоже! Я понятия не имею, что будет завтра. Не то, что план Б.

«Ну пока живу как бог даст. А чё я могу? Только надеяться», — пишу я, как есть.

«Понимаю, братан, звучит как полная зависимость от её решения. Но давай начистоту — если ты просто сидишь и ждёшь, как милостыни, что она одумается, то это не жизнь, а затяжной пиздец.

Кстати, а если представить, что через год она скажет окончательное "нет" — у тебя хоть что-то останется, кроме опустошения? Или ты сознательно сливаешь себя в эту одну возможность?».

Время пришло. Мне пора. Выдыхаю. Голова кружится. Руки даже слегка дрожат, когда я печатаю Грише:

«Работа, дом. Теперь только работа осталась.

Всё, бро! Пошёл сдаваться. Спасибо! Ты реально помогаешь! Потом расскажу, как прошло».

Он напоследок меня ободряет:

«О, ну хоть работа есть — это уже плюс. Но слышь, если ты сейчас забиваешь на всё, кроме неё, то скоро и она начнёт казаться адской каторгой. Не превращайся в робота, который только пашет и тухнет вечерами в пустой квартире.

Работа — это не замена жизни, бро. Да, она даёт деньги и отвлекает, но если кроме неё — полный вакуум, то через пару месяцев ты просто начнёшь ненавидеть будильник.

Жду рассказ, как всё прошло — и давай без крайностей, ладно? Не надо ни в кого стреляться и запивать горе в говно. Ты крепче, чем кажешься!».

«Я крепче, чем кажется. Да! Я крепче, чем кажется», — кручу я в своей голове. Не уходить в оправдания, не ныть. Слушать и не перебивать. «Я люблю твою мать, я готов ждать сколь угодно».

Путь до назначенного места проходит спокойно. Мне сегодня «зелёный свет» всюду. Может, и с Димкой также? Вдруг он решил посочувствовать мне, как мужчина мужчине? Хотя бы попытаться понять. А вдруг…

Вдруг, у него та же проблема? У них с Татьяной, конечно, срок давности ещё не истёк, и вроде страсть не должна утихнуть. Но ведь как это бывает, уж мне ли не знать? Она — вся в заботах о детях, о доме. А тебе так охота тепла…

«Чёрт, что я делаю», — думаю я. Ведь я же мечтаю о том, чтобы у сына в семье был раздрай, лишь бы только облегчить участь себе самому?

Выдыхаю. Сконцентрируйся на себе! Это ты накосячил. Но не опускай головы, не винись пред ним. Будь отцом, ты же старше.

«Я люблю твою мать, я готов ждать сколько угодно», — шепчу себе под нос.

Вижу Димкину Ладу. Он у нас — патриот! А вот я на Рендж Ровере езжу. И совсем не стыжусь! Всю молодость грезил, что буду водить внедорожник подобного типа.

Торможу и паркуюсь.

«Я крепче, чем кажется», — повторяю как мантру. Смогу… Я смогу!

Выхожу из машины, уверенной походкой направляюсь к сыну. Он подпирает капот, ноги скрещены. В руках у него сигарета. Но он не спешит подкурить.

Я становлюсь рядом с ним, тоже облокачиваюсь о капот его тачки. Вынимаю свои сигареты, достав зажигалку, сую.

Закурив, мы молчим. Я лихорадочно думаю, как бы начать разговор. Но сын начинает сам:

— Там в багажнике вещи. Твои. Забирай.

Сердце сжимается:

— Дим…, - начинаю.

Но он едкой ухмылкой меня прерывает:

— Пап, скажи, это как происходит?

— Что? — я смотрю на него, тяну дым внутрь себя.

— Ну, — смотрит он перед собой, — Сдвиг по фазе. Я просто думаю, вдруг это у нас семейное? К чему мне готовиться?

Я закрываю глаза, жмурюсь сильно:

— Слушай, я не оправдываюсь. Если хочешь, могу объяснить, почему так вышло, но не для того, чтобы себя выгородить.

Димка хмыкает:

— Ну, попытайся?

Его взгляд устремлён на меня. Я в мгновение ока понимаю, что слов нет. Что нет у меня никаких объяснений! И вся подготовка насмарку. В кармане сжимаю смартфон. Вот бы сейчас отойти на пару минут, напечатать вопрос и дождаться ответа. Что сказать ему? Как повести себя? Самое важное я не продумал…

— Я и сам не знаю, как вышло, — машу головой.

— Класс! — отзывается сын, — Супер объяснение вообще. Примерно как я, когда в детстве наделал в штаны, вот также матери говорил.

Я понимаю, насколько я жалок. И как теперь выйти из этого ступора? Чёрт…

— Не всему в жизни можно найти объяснение, — пытаюсь ответить.

— Ну, да, — отзывается Димка, — Проще всего так сказать.

— Я просто хочу, чтоб ты знал. Я люблю твою мать! И я очень хочу всё исправить, — изрекаю я главное.

— Исправить? — хмурится Димка, — Ты серьёзно?

Докурив, он швыряет бычок себе под ноги. Оттолкнувшись от капота, обходит машину вокруг. Открывает багажник.

— Вот! Твои вещи! Забирай! — швыряет он сумки прямо на асфальт.

— Дим, подожди, — я хватаю его за рукав, — Подожди, ну послушай…

Обернувшись ко мне, резко и преднамеренно, он пригвождает к багажнику. Мне даже приходится чуть накрениться, буквально упасть, чтобы не «выпасть в осадок» в прямом смысле слова. Мой сын надо мной нависает! Кулак занесён, пальцы левой руки плотно сжали мой ворот.

Я, ошалев от подобной картины, смотрю на кулак. На лицо. Оно перекошено злостью! Вот только глаза так заметно блестят, контрастируя болью несказанных слов с тем, что он собирается сделать.

Не противлюсь, готовый принять наказание. И даже пытаюсь подставиться. Бей!

Он не бьёт, отпускает. А я приземляюсь в багажник, попутно своим плащом вытирая с бочины всю грязь.

— Дим, я… Димка! — пытаюсь унять дрожь в голосе.

Сын зло отирает глаза рукавом. Будто слёзы — не то, что планировал… Я вспоминаю его мальцом. Как вот также стеснялся всегда проявлять свои чувства. Всегда скрывал их. Даже когда я ругал и отчитывал, стойко сносил. Я не бил никогда! Вот и он не ударил…

— Да пошёл ты! — огрызается он. Обходит машину, садится за руль. На попытки продолжить наш с ним разговор, отвечает отказом.

Он стартует так резво, что пыль вырывается облаком из-под колёс. Я смотрю, как она оседает на сумках. Те, словно баулы цыганские, жмутся друг к другу на грязном асфальте.

«Вот и поговорили», — мысленно хмыкаю я, и хватаюсь за первый, набитый вещами, баул.