Глава 18. Марина

Ситуация с девочками не даёт мне покоя. И я, имея острый стимул её обсудить, тороплюсь к кабинету директора. Когда подхожу, то меня, как ударной волной, прижимает к стене, так внезапно открывшейся дверью. Я смотрю на ту женщину, что… не выбегает, а вылетает как пуля из дула, из кабинета нашей директрисы.

Волосы, как у Медузы Горгоны, джинсы в обтяг и футболка обычного белого цвета.

Я ощупываю себя на предмет повреждений. Вроде, всё цело! Маргарита, глядящая вслед, как и я, напряжённо вздыхает.

— Это кто был? — я смотрю на неё.

— Это? — кивает она, — Козловская мать!

— Молода вроде слишком, — я хмурюсь. Но что я увидела? Только походку и спину. И, ровно в ответ моим мыслям, директриса бросает с усмешкой:

— Ой, видела б ты её лицо, Марин! Ты бы так не говорила.

— А что у неё с лицом? — я пугаюсь.

Маргарита Васильевна делает рожу, надув губы и щёки одновременно. Я, не удержавшись, прыскаю со смеху:

— Ботекс, Марин! Столько ботекса, что уже не понятно, ты с куклой говоришь восковой, или с живым человеком.

— И не боятся же бабы? — вздыхаю.

— Не! — говорит Маргарита, — У них, и бояться-то нечему. Как где-то читала недавно, что ботекс разглаживает не только мозги, но и извилины.

Мы смеёмся секунду. Но тут же опять возвращаемся к «нашим верблюдам».

— На распутье, Марин! Меж двух огней. Вот что мне делать, скажи? — говорит Маргарита, — С одной стороны Уваров, крутой бизнесмен, который помог нашей школе с ремонтом. А с другой стороны, Козловский, известный спортсмен, который нам обустроил спортивную площадку. И один, и другой, наши спонсоры! А дочки не ладят.

Я вздыхаю:

— Может быть, их разделить? Ну, по классам хотя бы?

— Кого? — ставит руки в бока директриса, — Козловскую, у которой мать в горло вцепится и не отпустит? Или Алису, у которой действительно есть все способности, чтобы учиться у нас?

— У Алисы-то есть, — говорю. Изучала её табель успеваемости. Девочка явно не глупая. Русский язык и литература — её любимые предметы. Она очень много читает, демонстрирует навыки по сочинению, запоминанию, а также врождённую грамотность. Рисует неплохо, танцует, поёт, — А что Козловская? Злилась?

— Ой! — Маргарита машет рукой, — Это ещё мягко сказано. Говорит — засужу! А кого судить? Нас? — она тычет в меня, — Я, говорит, её родителей видеть хочу и в глаза их бесстыжие посмотреть. Как, мол, они допускают такое?

Я киваю задумчиво:

— Я бы и сама не прочь пообщаться с отцом Алисы.

Да вот только недосягаемый он, словно бог на Олимпе.

— Так что, дорогая моя Марина Дмитриевна, — берёт меня за плечи коллега, — Наша с тобой посильная задача, сделать так, чтобы рознь между детьми сошла на нет. И в нашей школе воцарились мир и спокойствие. Поняла?

Я смотрю на неё с сожалением:

— Непосильная, задача.

— Посильная! — настойчиво хмурит она свои перманентные брови.

Я ухожу в кабинет, вся в раздумьях. И вижу, как возле школы Маша с матерью топчутся. Мать говорит по смартфону, а Маша как будто бы ждёт, чтобы что-то сказать… Неожиданно мать кладёт трубку. А Маша, подавшись к ней телом, получает достаточно жёсткий отпор. Мать кричит на неё, шумно машет руками. Дочь опускает глаза и бредёт внутрь, так как звонок прозвенел.

Я неустанно слежу за Козловской. А та в свою очередь быстро идёт на парковку. Там стоит чёрный Майбах. А возле него, судя по виду, отец нашей девочки. Как там его? Даниил? Сразу видно, спортсмен! Грудь колесом, ноги врозь. Несмотря на холодный апрель, он в коротеньких шортах. Поверх шортов худи спортивное. Интересно, а он и зимой ходит так?

Козловская старшая, подавшись к мужу в надежде снискать поцелуй, или хотя бы объятие, получает достаточно жёсткий отпор. Он толкает супругу в плечо и кричит на неё. Бьёт ладонью по крыше, обводит рукой наш пока ещё лысенький сквер… Она, ровно как дочь, ещё пару мгновений назад, опускает глаза и бредёт, чтобы сесть на пассажирское кресло.

«Так вот откуда ноги растут», — про себя усмехаюсь. И ставлю галочку рядом с пунктом «родители Маши». Пробиться сквозь стену навряд ли получится. Но озадачить их этим, моя, как сказала Маргарита, посильная обязанность.

После работы, составив портреты ещё двух учеников, а также распределив занятия с ними по степени важности, я выхожу из дверей нашей школы. Беседы с подростками выжимают все силы. И я как лимон!

Машу теперь называют «свеча», потому, что горела. Но она, если судить по нашему с ней разговору, ничуть не жалеет утраченных длинных волос. Наоборот! Новой стрижкой гордится. Теперь у неё каре.

— Как у взрослой! — сказала Мария.

Её две подружки, Ирина с Агатой. Те вообще, как бубенчики, всё повторяют, что «Маша бедняжка», «она ни при чём», а эта «чокнутая — угроза для общества». Это они про Алису, конечно.

Мне больно за всех. Ведь они — ещё дети! Неразумные, очень ранимые, а потому, и такие жестокие к тем, кто на них не похож.

Когда я иду мимо нашей спортивной площадки, то вижу… Алису. На дальнем колёсике. Я сразу понимаю, что это — она. По цвету рыжих волос. Вот кто похож на свечу! Нет, скорее, на спичку. Чёрный плащ ей велик, словно стащила у парня. Ноги в тяжёлых ботинках выглядят трогательно и как-то болезненно, что ли.

Я подхожу осторожно, боясь напугать. Как будто ёжика в траве обнаружила.

— Здравствуй, — роняю.

Алиса, увидев меня, выпрямляется и вытирает глаза рукавом. Понимаю, что плакала. Я приземляюсь на соседнюю шину, предварительно тронув рукой. Ведь мои брюки светлые, так что…

— Почему домой не идёшь? — уточняю.

— Не хочу, — хрипло бросает Алиса, а затем говорит, даже как-то агрессивно, — Что вам нужно, Марина Дмитриевна? Мы с вами уже говорили сегодня!

— Ничего, — пожимаю плечом, — Думала, может, тебе что-то нужно? Ты знаешь, Алис, — я ступаю на «зыбкую почву», — Разговоры там, в стенах школы, это одно. А вдруг тебе хочется большего? Я имею ввиду, поделиться чем-нибудь важным для тебя. В этом случае ты всегда можешь…

Мой взгляд ловит красное! Кровь? Я отвожу её волосы в сторону.

— О боже ты мой, — подношу к губам дрожащие пальцы.

Мочка порвана. Кровь, очевидно, стекавшая вниз по шее, пропитала ворот рубашки насквозь. Перепачкала даже рукав.

Алиса, поняв, что её раскусили, нервно дёргает левым плечом:

— Эти серьги мне мама дарила.

— Кто это сделал, Алис? — говорю.

Но Алиса молчит. Вместо этого вдруг произносит осевшим от дрожи голосом:

— Я не хочу в этой школе учиться. Зачем он меня запихнул? Я в нормальную школу хочу. У меня там друзья были. Здесь я чужая, чужая!

Ещё один всхлип, и она принимается плакать навзрыд. Я, коснувшись спины, нервно сгорбленной, решаюсь придвинуться ближе.

— Девочка, милая моя, — какая-то боль так и рвётся наружу. Моя ли то боль? Или так я прониклась проблемами этих детей. Обездоленных, хоть и не си рот. Да как же так можно? Не любить, отвергать своё чадо? Порождая внутри у него ощущение ненужности, жажду творить беспредел.

— Всё наладится, слышишь, — шепчу я.

— Я к маме хочу, — произносит Алиса. И, уже не пытаясь укрыть от меня своих слёз, утыкается лбом в мою руку.

Я притягиваю девочку к себе, нежно глажу по спинке, по рыжим волосикам. Чудо какое! Красивая, умная, очень талантлива. Да разве можно вот так, погубить это всё?

Нет! Решено. Уж если гора не идёт к Магомеду, то Магомед сам придёт к подножию этой горы, и будет сидеть там, пока его не увидят. Адрес офиса есть. В конце концов, что мне мешает? Я встречусь с Уваровым, позже — с Козловским. Посмотрим ещё, кто кого.