Глава 21. Лида

В свой первый рабочий день я решаю устроить сюрприз Пётру Егорычу. Хотя, уверена, он в курсе того, что я здесь. Однако же я выхожу, когда он появляется. И захожу в его кабинет уже с подносом в руках. Я знаю, какой именно кофе он любит. А ещё, какой любит минет... Но не будем спешить! Ибо всему своё время.

Пётр Егорыч сидит в своём кресле. Только войдя, замечаю, как он постарел. А прошло-то всего ничего. Интересно, я также изменилась?

В целом остался таким же. Большим! Во всех смыслах слова. Громадным даже, я бы сказала. Помню, когда опускалась перед ним на колени и делала минет, то не видела его подбородка, а только живот, что торчал надо мной, подобно козырьку. Наверное, чтобы заслонять от слюны, что текла у Петруши?

Удивительный он человек. Противоречивый даже, я бы сказала. Насколько хохмач и добряк по жизни, настолько же жёсток в работе. Сама столько раз видела, как он учиняет разборки своим подопечным, как рушит карьеры чужие, как делает втык. Но не мне! Со мною Пётр Егорыч всегда был так добр, что порой мне казалось, я больше, чем просто любовница. Зря...

— Ой, Лидочка! Ты ли это? Душа моя! — увидев меня и сбросив очки, он раскрывает объятия, но не встаёт. Только катится вместе с креслом ко мне навстречу.

Я ставлю поднос у него на столе:

— Всё, как вы любите, Пётр Егорыч.

Но он даже не смотрит на поднос. Он глядит на меня! И качает головой. Усы стали абсолютно седыми, и сам поседел. И теперь он похож на моржа. Такой же огромный, обрюзглый, усатый...

— Ну-ка, дай на тебя посмотрю! Хороша... Ох, ты ж душа моя! Ну, ничуть тебя годы не портят.

Я улыбаюсь, кручусь. Знаю сама, что выгляжу просто супер! Вчера целый вечер наряд выбирала. А с утра два часа истратила, чтобы создать этот образ. Такси вызывала. Не ехать же мне на автобусе, вместе со всеми? Мать, естественно, цокала. Благо, что ей выходить было раньше меня...

— Скучала по мне? — трогает он свой живот, тот резонирует, кажется, пол ходуном.

Я грустнею:

— Не то слово!

И, вместо того, чтобы идти к нему, делаю шаг к окну. Трогаю жалюзи пальчиком и задумчиво смотрю на парковку. Вон и машина Борюси стоит. Его чёрный Рендж Ровер. Столкнулись с ним уже, возле кофейного автомата. Чуть не обделался, милый! Уже ради этой реакции стоило вернуться сюда.

— Вы знаете, — произношу я на вдохе, и шумно тяну носом воздух, — Я и ушла потому, что влюбилась.

Пётр Егорыч молчит, ждёт. Я бросаю, качнув головой:

— Как школьница глупая... В вас!

Закусив губу, слушаю, как гулко стучит моё сердце. Ва-банк иду. Может, поверит? А, может, раскусит сейчас? И пошлёт...

Пётр Егорыч, поднявшись, встаёт позади. Грузно топает, дышит в затылок.

— В меня? — уточняет неверящим тоном.

Я лишь молча киваю, рождаю ещё один всхлип.

— Ну, что же вас девок-то тянет ко мне, как магнитом? — сокрушается он с усмешкой, — Что Анька вон эта... Карьеру порушила! Моя Лизаветта её так отделала. Ну, не физически, нет, а морально.

— Вот я из-за Аньки ушла, не из-за жены. К жене вас никогда не ревновала. Знала ведь, что вы не разведётесь. Кто я? Всего лишь любовница. А вот к ней, к Анне, — я машу головой, так что волосы падают мне на лицо, — Я ощутила по-бабьи, что к ней вы всем сердцем... Как вы изменились тогда, Пётр Егорыч! Как же мне больно было всё это чувствовать!

Всё, пока всё. Стоит притормозить и не вываливать всё на беднягу. Я делаю паузу, плечи трясутся, как будто я плачу. Прикрываю ладонью глаза и молчу.

Сзади Пётр Егорыч совершает мыслительный акт. Его руки ложатся на плечи. И те перестают дрожать.

— Я же не думал, Лида... Я... Я думал, ты просто так... я же не думал... ты с чувствами...

— Ах, не нужно, Пётр Егорыч, — веду я плечом, мягко убрав его руку, — Я для вас секретарша, не более. Эпизод, один из множества. А вы для меня... Вы для меня стали больше, чем просто любовником.

— Лида, — он дышит в висок, — Лидочка... Знала бы ты, как скучал! Как тосковал по тебе. Да сколько сменилось секретарш, всё искал в них черты твои, да найти не мог. Дураком я был, Лидочка! Что на Анечку эту повёлся. А счастье-то, вон оно, рядом жило. Я не видел, не чувствовал...

Он зарывается носом в мои волосы, ворошит их ноздрями и дышит как тот пылесос. Рука его, лапа точнее... Находит прикрытую платьем, слегка приподнятую лифчиком грудь. Нежно гладит, сжимает.

— Не надо, — веду я плечом, — Ну, не надо...

В дверь стучат. Слышу, как Пётр Егорович тут же берёт себя в руки. Выдыхает так, что у меня все волосы дыбом встают. Вот уж придавит, так и не вырвешься. Возьмёт, так и вскрикнуть не успеешь. Раньше он был крупноват для меня! А теперь и подавно...

Я подбираюсь, разглаживаю волосы. И цокаю каблучками к дверям. Открываю. И вижу Бориса. Лицо его, бывшее хмурым, становится вовсе как камень. Глядит, как ножом полосует.

— Добрый день! — говорю, выходя.

Ох, и весело будет! Уже предвкушаю, как Боренька весь на говно изойдёт. Уже ради этого стоило прежнее место вернуть. Говорят, как ушла, так штук десять сменилось. Наш Егорыч — мужик постоянный. Он ещё пожалеет сто раз, что меня потерял.