Глава 5. Марина

Обои на стене, куда устремлён мой рассеянный взгляд, уже выцвели. Подушка под моей щекой насквозь промокла от слёз. Маркиза, наша кошка, примостилась в ногах. Она всегда чувствует, когда мне больно. И всегда умудрялась меня излечить. Но не в этот раз. Даже тепло её шёрстки не дарует душе успокоения. Даже мурчание сейчас неспособно унять эту боль.

— В лунном сиянии снег серебрится, — напеваю я тихо-тихо, почти шепотом, -

Вдоль по дороге троечка мчится,

Динь-динь-динь, динь-динь-динь,

Колокольчик звенит,

Этот звон, этот звук, о любви говорит…

Как я любила эту песню. И представлялся мне зимний лес, и весёлая тройка, запряжённых коней. И залихватские крики извозчика.

Динь-динь-динь, — звенит колокольчик. Этот звон, этот звук, о любви говорит…

Нет больше любви. Её, вероятно, и не было.

«У меня есть другая женщина. Я хочу быть с ней», — звучит в голове голос мужа. Он не сказал, что любит её? Ведь не сказал? Он просто сказал, что хочет быть с ней. А ещё он сказал про вторую молодость. Да, именно так! Он с ней спит. И ощущает себя моложе. Пресловутый кризис среднего возраста, который, как я полагала, минует нас с мужем, ударил по нему.

Семь лет, или пять? Сколько он там говорил, они спят. Ах, да! Он же ещё пять лет назад собирался расстаться со мной. Пожалел и не стал. И все пять лет жил со мной через силу. Спал со мной через силу. А с нею он спал по любви?

Господи! Я закрываю глаза, ощущая себя сейчас полным ничтожеством. Он сошёл с поезда раньше. В свою новую жизнь с новой женщиной. А я еду дальше. Мне некуда больше идти. Впереди у меня только старость. Конец. Одиночество.

Я не знаю даже, который час. Хорошо, на работу не нужно! Хотя, я бы и не пошла. Я вообще сегодня ещё не вставала с постели. А зачем? Для чего? Я лежу, отвернувшись спиной к тому месту, где обычно спит он. Так сохраняю иллюзию того, что Боря здесь, что он рядом. Вот сейчас повернусь, а он там! Забавный и сонный. Откроет глаз, скажет:

— Доброе утро, Мариш.

Я спрошу:

— Что хочешь на завтрак? Блинчики, или яичко?

А он улыбнётся сквозь дремоту, и ответит:

— Всё, что приготовишь, я с удовольствием съем.

А ведь я даже не знаю, что он любит. Мне всегда казалось, что он любит гуляш с макаронами. Тоже врал? И насчёт того, что я хорошо готовлю, тоже не правда. Теперь враньём кажется всё, что он когда-либо мне говорил! И то счастье, в котором жила эти годы…

Я закрываю глаза, стараясь прогнать его образ. Но так только хуже! Ведь он навсегда у меня внутри. Я помню наизусть все его черты. Глаза, с лёгкой асимметрией. Брови, всегда «недовольные». Эту морщинку у него на переносице, что появлялась в моменты душевных терзаний. Он терзался по всякому поводу. Переживал о работе, о детях. Он вообще всегда был гораздо эмоциональнее меня. Что удивительно! Ведь должно быть наоборот.

— Тревожный мой, — говорила ему, и гладила жёсткие волосы.

Слеза монотонно скользит по щеке, утопает в подушке. Я часто плакала. «Слёзы близко», как говорят про таких. Но в основном это были «счастливые слёзы». Когда родился наш первенец, сын. И Боря был рядом, держал меня за руку.

Когда доченька, наша малышка, появилась на свет. И она была такой крохотной, что сердце рвалось от желания её защитить, уберечь от невзгод и волнений. Потом, когда сыночек женился, я не смогла сдержать слёз. Но они, эти слёзы, были тихими. Словно переполненный эмоциями сосуд, исторгала душа эту влагу. Теперь мой сосуд переполненный болью, всё плачет, и плачет, а легче, увы, не становится. Только больней…

В дверь звонят. Я сглатываю, но продолжаю лежать. У Бориса есть ключ от квартиры. Пускай приходит, забирает остатки вещей. Все, до единой, пускай забирает! Подам на развод. Разведёмся. И дело с концом.

Я лежу неподвижно. А в дверь продолжают звонить. Закрываю глаза, ожидая, когда этот звон прекратится. Тревожная Маркиза тянет шею в направлении коридора.

— Кто там, Маркиз? — говорю я кошке.

Её разного цвета глаза округлились в попытках понять.

— Один гьязик гоюбенький, дъюгой зеёненький, — так говорит наша внучка, Катюша. Маркиза её не кусает, она у нас добрая кошка. А Катя задействует нашу питомицу в каждой игре.

«Нашу», — рассеянно думаю я. Кто теперь «мы»? Теперь нет «нас». Теперь есть я. Одинокая, никому не нужная женщина. Господи, дай мне скорее уйти на тот свет…

Дверь наконец открывается. Я с облегчением закрываю глаза. Вытираю слезу со щеки. Если спросит, что со мной, скажу — заболела. Давление. В моём возрасте это нормально. В его, кстати, тоже! Но ведь он же теперь молодой? Искупался уже в молоке, в студёной воде и в варёной? Или какая там очерёдность в сказке была?

Но это не муж. Не Борис. Это Катя. Невестка обещалась прийти на выходных. А я и забыла! Ведь сегодня суббота? Или уже воскресенье? Сколько дней я лежу?

Катюша забегает в спальню и прыгает ко мне на кровать.

— Бабуська! Бабуська! Я тебя насья!

От неё пахнет тёплым апрельским дымком. Как цветочек, она излучает сияние. Но от этой близости родного человечка, моё тело сводит судорогой. Я прячу в ладони лицо и не могу сдержать слёз. Они льются, и льются. Наша Катенька! Наша кровиночка. Как же он мог поступить так с тобой?

— Бабусечка, ну не пьячь, — убирает она от лица мои волосы. А пальчики нежные, как паучки.

Невестка заходит чуть позже. Запыханный голос произносит:

— Мам, вы чего тут лежите?

Она у нас красавица. Темноволосая, крепкая. Димочка любит её. Я надеюсь, что любит! Я надеюсь, теперь, зная, как это в жизни бывает, что им, моим детям, не светит такой неприглядный конец.

— А бабуська пьячет! — докладывает Катюша матери.

Невестка, чуток постояв, подходит к кровати, садится на край, робко трогает за ногу:

— Мам, вы чего? Заболели? Голова? Сердце?

Я не могу ничего сказать. Я просто не могу! Словно голос исчез.

Продолжая сжимать мою ногу, Татьяна опять и опять произносит варианты того, что случилось со мной:

— Вы упали, а? Может, давление? Голова закружилась, да? Мам!

Шмыгнув носом и выдохнув, я отвожу от лица ладони. Увидев меня такой, Таня ахает:

— Господи! Да что случилось-то?

Внучка притихла в моём изголовье, боязливо сидит, как зверёк.

— Плохо мне, Танечка. Умираю я, кажется.

Таня хватается за горло:

— Так, может быть, скорую вызвать?

Я, насколько позволяют силы, машу головой:

— Нет, скорая тут не поможет. Ты иди, приготовь для Катюши чаёк. Там есть блинчики с творогом.

— Мам, — отрицает Татьяна, — Я вас не оставлю! — и, обращаясь уже к Катерине, бросает, — Дочур! Принеси для бабули стаканчик воды?

Катюшка быстро соскакивает с кровати, прихватив с собой заодно и Маркизу. Кошка, издав кроткий мявк, оставляет нагретую ногу.

— Мам, — шепчет Таня, поняв, что случилось какое-то горе.

Я решаюсь:

— Борис меня бросил. Ушёл к другой женщине, Тань.

Татьяна застывает с разинутым ртом. Покачнувшись, бросает:

— Пойду я себе… «Валосердина» накапаю.

Спустя полчаса примерно, все дети в сборе. Дима с Дашутой, узнав о таком, ещё по дороге сюда обсудили. Я слышу остаточный всполох эмоций. Дашенька мечется по комнате, грызёт заусенец. Она ещё с детства так делала. Я всё никак не могла отучить! Густые и светлые волосы стянуты в хвост. Густотой они в папу, а цветом в меня. Джинсы плотно сидят на её худощавой фигуре.

Сын стоит у окна, ноги на ширине плеч. Как капитан судна. Собственно, так оно теперь и есть! Смотрит вниз из окна, словно хочет увидеть кого-то. Таня сидит возле меня и отпаивает чаем. Дети уговорили меня хотя бы не встать, но поесть. Я, прислонённая к стенке, в горе из подушек, сижу с чашкой чая в руках. По глоточку цежу и смотрю пустым взглядом в пространство.

— И где эта квартира находится, а? По какому адресу? — нервно бросает Дашута.

— А зачем тебе это? — уточняет через плечо Дима.

— Как зачем?! — эмоционально разводит руками она, — Затем! Я пойду туда и все волосы ей повыдеру!

— Охота руки марать, — сцепив на груди свои, произносит Татьяна. Катя играет с Маркизой. Из гостиной доносится крик. То:

— Лови! — то, — Лозись!

Даша смеётся надорванным смехом:

— Нет, ну нормально это вообще? Значит, шалаве своей он квартиру купил? А нам с Максом — шиш с маслом?

Они с моим будущим зятем живут на квартире. Снимают. И копят на свою собственную. Борис сказал дочери, что жильём молодую семью должен обеспечивать муж. А уж если он не способен, то и жениться пока ещё рано! К слову, сыну он сам предложил «подсобить». Но тот вырос самостоятельным. Никогда ни копейки не брал из родительских рук.

— Да пускай он подавится ею, — жёстко и бескомпромиссно заявляет он прямо сейчас, подтверждая тем самым своё превосходство над беглым отцом.

Димин характер в меня. Уравновешенный, держащий всё в себе, внешне спокойный, но внутренне так тяжело выносящий удары судьбы. За его сердце я переживаю особенно сильно. У Дашеньки всё на лице! Как и у Бори. В силу возраста он научился держать свою страсть под контролем. Но вот, видно, контроль не сработал, ослаб…

— Мам! А что его вещи здесь делают? Давай я сама соберу! — предлагает Дашута, увидев за дверью спальни, на кронштейне, остатки домашних отцовских вещей, — Соберу и на мусорку выброшу, — добавляет она.

— Даш, уймись, — произносит Дима. И, наконец, отойдя от окна, выдаёт, — Тань, ты помоги ей вещи собрать. Всё соберите. Я сам отвезу на машине, отдам ему всё. Ноги его в этом доме больше не будет!

Он выходит из спальни. А девочки, как по команде, бросаются к шкафу. А я продолжаю сидеть, глядя вниз. Глаза стыдно поднять на детей! Ведь, наверняка, волей неволей, а зародится мысль в их головах. Что не только отец виноват? Что причина ухода значительно глубже.

Как он там сказал? Мы живём, как соседи. Не живём, существуем. А я-то, наивная, думала, это и есть настоящее счастье. Налаженный быт. Повзрослевшие дети. Спокойствие, близость, домашний уют.

Катюша, прибежав из зала, тянет за собой на верёвочке бант. Маркиза бежит за бантом. Но, поняв, что игры окончены, замедляется, чтобы вернуть себе божеский вид. Шерсть у неё длинная, пушистая. Приходится чистить диваны и кресла. Но Маркиза у нас необычная кошка. Мне кажется, чувствует всё! Вот только высказать это не может.

— Бабуська, — садится Катюша на кровать рядом со мной. Ножки в розовых носочках, вытянуты. Каштановые волосики растрепались и липнут к лицу. Она убирает их пальцами, — Бабуська, ты не пеезивай! Когда много пьячешь, то меньше писаешь!

— О, тогда я ещё долго писать не буду, — впервые, за долгое время, произношу я слова.

Таня с Дашей, оторвавшись от дел, поднимают глаза на меня. Невестка складирует вещи Бориса и осторожно кладёт их в пакет. А дочка, в разрез с щепетильностью Тани, бросает отцовские вещи как попало. Как будто стремится так выразить боль. Я очень хочу обнять её! Только сил не хватает.

— Сейчас я тоже пьякать начну! — предупреждает Катюха и жмурится, пытаясь вызвать слезу, — Ыыыы! Уууу! — нараспев произносит она и трёт глазки.

Я улыбаюсь, впервые за долгое время. Нет, я не одна! У меня есть семья. Это — моя семья. Просто теперь в ней стало на одного человека меньше.