Глава 43. Лида

В мои планы сегодня совсем не входило тешить Егорыча. И что это ещё за «сюрпризы» такие? Нет, если он будет вот так приезжать, то я вновь попадусь. Как и с Борей! А значит, придётся завязывать с «мальчиком из доставки». Ну, или, не знаю... Искать другие варианты, где можно с ним встретиться? Не в его же машине, в конце-то концов? Я не девочка, чтобы вот так, где попало.

Домой еду с не очень весёлым настроем. Но расстраивать босса нельзя! Так что, уже перед дверью квартиры, почти что моей, «надеваю» улыбку. Прикинув в уме, сколько стоит такой романтический вечер, и что попросить... Может быть, новый смартфон? А чего мелочиться! Намекну на машину. Пока намекну, а там, пусть сам смотрит.

Входная не заперта, я захожу, разуваюсь, снимаю свой плащ, ставлю сумку на полку. Одежда Егорыча. Запах мужской. Непривычно вот так возвращаться домой, где сидит посторонний мужчина.

— Пётр Егорыч? — кричу.

Слышу из комнаты:

— Лида, я здесь!

Нахожу его сидящим на кресле. Переключает каналы. Находит какой-то, кладёт пульт на столик журнальный.

— Пётр Егорыч, а где же сюрприз? — уточняю я, соблазнительно встав в дверях.

— Так вот он! — разводит он руки, встаёт мне навстречу. И тянет ладонь, приглашая на танец. Там, в телевизоре, как раз начала играть какая-то медленная музыка.

Мы танцуем. И я упираюсь в него, не могу обхватить. Только руки на плечи кладу и, поддаюсь его темпу. Он неспешно кружит меня в танце, затем, развернув, прижимает спиной.

— Ммм, мне нравится, — тихо шепчу, откинув голову ему на плечо. И чувствуя, как его руки сжимаются на талии.

— А уж мне-то как нравится, душа моя, — шепчет на ушко. Шумно дышит... Мурашки по коже бегут! Может быть, этот вечер не будет таким уж противным?

— Вы пили? — шепчу я.

— Для храбрости, — произносит с улыбкой.

— Неужели боитесь меня? — я смеюсь.

— Не тебя, а себя, моя радость.

В полутьме нашей комнаты тени плывут по стене. Шторы колышутся ветром. И я не сразу замечаю, как от штор отделилась мужская фигура. И даже не верю тому, что я вижу! Только губами беззвучно шепчу:

— Боря?

А он просто стоит неподвижно и смотрит, как я прижимаюсь к гендиру спиной. Как тот, втянув в рот, посасывает моё ухо, как его руки уже у меня на груди...

На мне платье с запа хом. И одна рука Егорыча лезет в разрез. Я хватаю её:

— Прекратите! Постойте! Откуда... как...?

Но гендир продолжает тихонько «баюкать» меня под неспешную музыку. Словно желая затмить мою бдительность. И шепчет на ушко:

— Тшшшш!

Борис же стоит, словно призрак. Я думаю, мне это кажется. Жмурюсь. Опять открываю глаза. Только он не исчез.

— Нет, — отвергаю объятия гендира, — Пётр Егорыч, постойте!

Мне кажется... Это... мираж!

Он обнимает меня ещё крепче. И ладони сжимают сразу обе груди. Я впиваюсь ногтями в запястья.

— Не хулигань, врунья, — слышу смешливый голос директора, — А то хуже будет.

— Что... что происходит? — пугливо шепчу. Ощущаю, как вся трепещу и слабею.

Борис продолжает сверлить меня взглядом. Он хоть бы моргнул!

— Происходит расплата за ложь, — произносит гендир.

Я машу головой:

— Подождите! За что? Отпустите меня!

Тут Пётр Егорыч, оторвав, наконец, свой слюнявый рот от моей шеи, вопрошает в сторону Бори, стоящего, точно как столб:

— Что скажешь, Борис? Отпустить?

Тот молчит. Слышу выдох.

— Боря, — шепчу, — Боренька... Это не то... Это не то, что ты думаешь!

У меня за спиной генеральный смеётся:

— Нет, ну ты погляди на неё, Дорофеев? Она и сейчас отрицает. При нас отрицает! Ну, какова, ведьма, а? Нет, я думаю, надо её наказать по-мужски. Как ты думаешь?

С этими словами, он буквально в два счёта раскрыв ворот платья на мне, обнажает покрытую кружевом грудь. Я хватаю его за руки, стараюсь прикрыться. Но он не даёт! Как бы я ни пыталась, он рвёт на мне хрупкую ткань, отодвинув спасительный слой кружевного бюстгальтера. Выставляя ничем не прикрытые груди холодному взору Бориса.

Стыд так силён, что я отворачиваюсь! Уже потеряв всякую надежду что-то изменить. И понимая теперь, как же сильно попала. Между двумя жерновами! А на что я надеялась? Что ни один не узнает? А если б узнали, убили друг друга? Но они не убили! Из мужской солидарности. И теперь весь их гнев обращён на меня. И я чувствую это, по тому, как лишённые нежности пальцы гендира терзают соски. Приподняв мои груди в широких ладонях, он потрясает ими, обращаясь к Борису:

— Что? Нравится, Борь, а?

Тот только хмыкает. Он ненавидит меня? О, господи! Он ненавидит...

— Ну, прости меня, Боря, — шепчу, ощущая, как ноги слабеют.

— Громче! — командует шеф.

Я, всхлипнув, роняю:

— Прости меня, Борь!

Это странно, просить у него прощения, в то время, как мои груди ласкают руки другого мужчины, а шею кусает чужой ненасытный рот.

— Ну, что, Борь, простишь эту шлюху? — вставляет с усмешкой гендир.

Я кусаю губу, слёзы катятся вниз по щекам. Он, схватив за лицо, вынуждает меня повернуться.

— Когда просишь прощения, нужно смотреть в глаза, — шепчет на ухо.

Я открываю глаза. И хотя они полные слёз, но отчётливо вижу... Борис приближается! Медленно к нам подойдя, он глядит на меня сверху вниз.

— А теперь ещё раз и со смыслом, — приказывает мне на ухо голос гендира.

Я, словно под гипнозом, ловлю взгляд Бориса. Грудь дрожит от рыданий, соски напряглись. По шее стекают слезинки, а голос пропал. Но я всё же шепчу ему, глядя в глаза:

— Прости меня, Боря. Пожалуйста.

— Ну, как, Дорофеев, простишь? Или этого мало? — интересуется Пётр Егорыч у Бори.

Они совершают обмен взглядами, как будто о чём-то договорились ещё заранее, без меня. Я только хватаю ртом воздух, понятия не имея, что меня ждёт. Но ведь Боря не сделает мне больно? Ведь, не сделает?

Генеральный, чуток отойдя, произносит командным голосом:

— На колени вставай! Мы не верим тебе!

Я дрожу. И смотрю на него, а затем на Бориса. Оба они стоят с непроницаемыми лицами. Что происходит? Это неправда! Это какой-то нелепый розыгрыш. И дверь... Дверь так близко.

Поймав мой рассеянный взгляд, Пётр Егорыч бросает:

— От нас не сбежать, поняла? И не вздумай кричать, не поможет.

Я ощущаю, как колени сами подгибаются. И я опускаюсь в пушистый ковёр. Продолжая отчаянно всхлипывать и прикрывать руками голую грудь.

Теперь, стоя так, я ощущаю себя совсем крошечной. По сравнению с ними двумя. Боря ещё ничего. А гендир... Да он просто огромный!

— Борис, уступаю тебе пальму первенства, — говорит Пётр Егорыч и опускается в кресло.

Дорофеев подходит ко мне и становится так, как он делал обычно, когда собирался... О, нет! Я не стану. При нём. При гендире.

А потому, когда Боря, достав твёрдый член, предлагает мне сделать минет, я машу головой.

— А чего? — уточняет гендир, — Ведь могла же? Раздельно могла, а в присутствии, нет? Ты представь, что меня тут нет. Вы одни здесь с Борисом.

Боря молчит. Ну, скажи же хоть что-нибудь? Я умоляюще смотрю на него. Но взгляд его не сулит ничего хорошего. Он взбешён, крайне зол! Выражение глаз мне знакомо. Обхватив мой затылок, он подносит к моим губам член. Я закрываю глаза и беру его в рот... И с этого времени мир исчезает...

— Вот так, хорошо! Умница! Старайся получше. Искупай свою вину, шлёндра поганая! — слышу я голос гендира. Он как болельщик на трибунах, подбадривает меня. Если можно так сказать. И его оскорбления мне безразличны. Ведь нет оскорбления большего, чем стоять на коленях и делать минет прямо здесь, прямо так...

Приоткрыв один глаз, замечаю, что Пётр Егорыч тоже время даром не тратит. Он вынул свой член, распростёрся на кресле. Взгляд его мутный, неустанно следит за мной. Боря уже вошёл в раж! Потерялся в пространстве. Так обычно бывает с ним, если ему хорошо. Я-то знаю! Его член пульсирует у меня во рту, предвещая скорейшую разрядку. Он запрокинул голову, бёдра расслаблены. Толчки по инерции. Я позволяю ему жадно трахать свой рот.

А когда он кончает, глотаю. Как и всегда. Опадаю на пол, продолжаю сидеть, приходя в себя медленно.

— Чего застыла? А ну ползи сюда! Теперь моя очередь! — слышу.

И не верю своим ушам. Борис, спрятав член, опускается на диван, прямо напротив меня. И кивает.

А голос, тот голос, что звал, принадлежит не ему, а Егорычу. Я смотрю на гендира, затем на него.

И впервые Борис говорит мне за всё это время:

— Давай! Обслужи генерального, Лида.

Я машу головой:

— Я не буду! Отпустите меня, пожалуйста.

Вижу, как Боря воюет с собой. Как непросто ему! Но слова не помогут. Гендир произносит:

— Борис! Одно слово, и я её отпущу. Ну, так что? Отпустить, или оттрахать по-полной?

Я забываю о том, что сижу полуголая, в ожидании глядя на Борю...

Он смотрит в глаза. В них такая же боль как тогда! Но уже нет любви, только горечь. И от этого горько и мне. И охота спросить: «Ты не любишь? Ты больше не любишь меня?».

— Оттрахать, — роняет он жёстко.

Я, озлобившись, решаю, что это — конец. И бросаю ему вызов! Вновь встаю на колени. Берусь расшнуровывать платье, глядя Дорофееву прямо в глаза. Он хочет увидеть? Окей! Он получит желаемое. Сегодня он увидит всё! И жизнь его переменится...

— Тааак, — потирает ладони Пётр Егорыч, — А вот это мне уже нравится. Кажется, наша искорка зажглась, а, Борь?

Сбросив платье, оставшись в чулках и белье, я ползу к генеральному. Мускул у Бори на лице дёргается, я вижу, как он напряжён. Ну, же, давай! Останови меня, пока это возможно. Забери меня себе! Скажи, что ты не допустишь. Но он продолжает молчать. Только кулаки на коленях сжимаются.

Он смотрит, а я, оказавшись у ног генерального, принимаюсь за дело. Знакомое дело. Сосу его член. С наслаждением сосу! И постанываю. Чтобы Борис чётко слышал, как мне это нравится.

В какой-то момент генеральный меня отстраняет:

— Хочу твою кису! Садись на меня!

Я, вытерев рот, оборачиваюсь на Борю. Он не ушёл! Он застыл. В нетерпении. Он окаменел, он буквально прирос к этому дивану.

— Борь, ты как? Ты не против? — тяжело дыша, уточняет гендир.

Да разве он может быть против? Извращенец вонючий! Скотина! Урод!

Не дожидаясь согласия Бори, я сажусь на гендира, беру рукой член и вставляю в себя. Выгибаюсь. Он стонет. Берёт мою талию. И начинает возить на себе.

В какой-то момент ощущаю касание... Спины касаются руки! Обернувшись, я вижу, что диван пустой, а Боря стоит позади. Он молча, ни слова не говоря, нагибает меня. Я ложусь Егорычу на грудь, продолжая сжимать его член. Ощущаю, как Боря, нащупав соседний проход, увлажняет его.

— Что... ты делаешь?

— А что он там делает? Борь! — произносит гендир, чуть меня отодвинув.

— Пётр Егорыч, позволите к вам присоседиться? — слышу Борисово. Голос с издёвкой, пронизанный холодом, желчью и похотью, тон.

Гендир трепыхается со смеху:

— Борь, ну конечно! В чём речь?

— Нет, — шепчу я, пытаясь соскользнуть. Но не тут-то было! Гендир держит крепко. За бёдра, за талию, прижимает меня к своей потной груди. Утыкаюсь в неё, ощущая, как член Дорофеева движется внутрь, заполняя меня целиком. В этот момент, когда он весь внутри, я восторженно ахаю! Кажется, даже у гендира привстал от такого «соседства». Теперь они оба внутри! Оба движутся, стонут, рычат, крепко держат.

— О, господи, — тихо шепчу, расслабляясь в руках у мужчин, превращаясь в безвольную тряпочку.

— Ох, ребятки! — кряхтит генеральный.

— Ммммм, — сзади стонет Борис.

— Мальчики, господи, мальчики, — пребывая в каком-то гипнозе, шепчу.

Я ещё никогда и ни с кем... И ни разу! Вот так. Но какой же немыслимый кайф.

— Я люблю вас, обоих, — роняю в прострации, — Делайте со мной, что хотите!

Потом всё теряется, всё смешивается. Где, чьи руки, уже не пойму! Где, чьи губы, и члены? И я, потрясённая этим, ловлю на себе их шлепки и надсадные крики. Соседи услышат? И ладно! Пускай весь мир слышит, как мне сейчас хорошо...

Когда всё кончается, кажется, вечность прошла! У меня всё горит и трепещет. Мне кажется, тело моё было создано именно для этого. Я вот к этому шла всю свою жизнь.

— Такой оргазм, такой..., - не могу договорить. И просто лежу без сил у Петра Егорыча на груди. Он опал, он расслабился. Руки раскинуты в стороны.

Борька уже вынул член и сел рядом на пол, возле кресла.

— Ну, ты как? — хрипит он.

Я усмехаюсь, открыв один глаз:

— Тебя это волнует? Серьёзно? Я уж думала, тебе наплевать на меня.

Он прижимает затылок к обитой бархатом лутке:

— Сука ты, Лидка! Убил бы.

— Убей, — говорю и тянусь к нему, чтобы взлохматить короткие волосы.

В какой-то момент, когда разум опять возвращает на землю, я понимаю, что что-то не так...

— Пётр Егорыч? — бросаю гендиру. Поднявшись с него, вижу взгляд...

— Господи, Борь! — отстраняюсь и падаю на пол. Ползу назад, к креслу и начинаю его тормошить.

Борька поднялся, застыл.

— Ч-т... что же делать? — шепчу и трясу неподъёмное тело Егорыча.

Дорофеев приходит в себя очень резко:

— Так! Ты давай делай ему искусственное дыхание, а я буду давить. Насчёт три! Поняла?

— Иск... это? Это что? Это как?! — я трясусь от нахлынувших чувств, забываю всё сразу.

— В рот дыши ему, Лида! — приказывает голос Бориса. И я повинуюсь. Дышу ему в рот.

Рот у гендира слюнявый и мягкий. Безвольный какой-то. Не то, что всегда.

— Нос зажми, дура! Да не себе, а ему! — слышу Борисово. И зажимаю. Дышу. Он, оседлав генерального, давит ему на грудину. Так сильно, что кажется мне, что внутри у него вот-вот что-то хрустнет, сломается. Сердце забьётся, забьётся! Он резко вдохнёт.

— Ну же, Петенька, — бью по щекам. Никогда не позволяла себе такой фамильярности.

Генеральный молчит и не дышит.

— Он умер, — констатирует Боря.

Я это вижу. Но ещё до конца не могу осознать. Пётр Егорыч лежит, распростёршись на кресле. Руки с обеих сторон. Взгляд застыл. На лице у него такое странное выражение. Абсолютного счастья! Блаженства. Вопреки всему, он улыбается. И не только своим большим ртом. Но и взглядом...