Глава 7. Лида

Я сижу у подъезда, на лавочке, как бедная родственница. У меня же ключей нет! Мать велела оставить, когда я съезжала. Было это три года назад. Тогда Дёмушке было шестнадцать. Я не могла его взять с собой. Да и не пыталась. Я принимала участие в жизни сына. Да и он уже взрослый был! Не нужно было ему, ни моё, ни бабкино участие. Вырос пацан. Повзрослел.

А мать на меня взъелась за то, что пошла «содержанкой к женатику». От нас же отец ушёл почему? Тоже нашёл себе новую бабу! Мать с тех пор ненавидит его. А кто виноват? Виновата фригидность. Вот она попрекает меня:

— Вся в отца.

Да, я в отца! Мне не чужды простые человеческие страсти. Телесные страсти. А не всякие там духовные порывы и платонические чувства. Потому, что я — женщина. Тело требует ласки, любви! Потому, что мне мало Бориса. Я люблю его сердцем, душой. Но его «раз в неделю, по праздникам», для меня это как на диете сидеть. Я — живой человек. Я не как его эта… Марина.

Вынимаю зеркальце из сумочки. Скулу раздуло. Уже проступает синяк. Вот, скотина! Не мог даже дать приложить что-нибудь. Почесал кулаки и вышвырнул как собачёнку, на улицу. Можно подумать, другая его ублажать будет лучше? Ну-ну! Давай, поищи. Желающих хоть отбавляй.

Слёзы опять проступают, но я не даю себе плакать. Несчастье какое! Взыграло мужское? Вы подумайте только. Отелло!

Ну, пришёл парень. Он, кстати, давно уже ходит ко мне. Как ни закажу доставку, всегда он приезжает. Ну, я не стесняюсь, всегда выхожу его встречать в халатике, чтобы соски проступали. Голодный, видно же сразу! Глаза просто поедом жрут через ткань…

Ну, и я не сдержалась. А всё потому, что Борис продинамил меня накануне, в четверг. А во вторник кровило ещё. Просто хотелось утолить этот голод. Как пиццу съесть. Кстати, мы съели её, в промежутке между «подходами». Он три раза меня отымел. Ах, какой же горячий парнишка! Как жаль, что я даже контактов его не взяла. Хотя… Нужно в службу поддержки доставки обратиться. Может, подскажут?

Мимо подъезда, с пакетом, затёртым до дыр, чешет мама. Она ещё работает в местной поликлинике. Медсестра пожизненно. Не врач даже, а так, на подхвате. Помню, в детстве за день насобирает ужасов, и давай делиться со мной. Думала, я захочу в медицину пойти. Да в гробу я видала всю вашу науку! Все ваши гроши. Не для того меня жизнь наградила такой выдающейся внешностью, чтобы её униформой скрывать.

— Мам, привет! — громко бросаю ей в спину.

Идёт, как будто не видит. Как будто тут лавочек сотня, а не косая одна.

Остановившись, она не спеша разворачивается ко мне всем своим худосочным корпусом. Мать всегда была такая, бесцветная что ли! В толпе не узнаешь лица.

Оглядев меня, хмыкает:

— Это кто же тебя приложил? Уж не любовничек твой?

Я оставляю вопрос без ответа. Стараюсь не уронить своё достоинство. Оно итак перепачкано грязью и кровью.

— С чемоданом пришла? Насовсем? — она смотрит на сумку.

— На время, — бросаю.

Да, я уверена в том, что Борюсик оттает. Ведь не сможет иначе! Теперь, если, как он говорит, он признался жене, то Марина его не простит. Я бы так точно его не простила! Шутка ли? Тридцать лет вместе, и на тебе, подарочек к пенсии…

«Прости, любимая, я ухожу». Вот смеху-то было! Жаль, я не видела. Правда, мне и той сцены хватило, которую он учинил…

Мать снова хмыкает многозначительно. Вроде не верит. Как всегда, сомневается во мне! И, развернувшись, идёт в направлении распахнутых дверей подъезда. Тут отродясь домофонов не было! Не то, что в том доме, где я последние годы жила. Там всё было. И лифт всегда чистый, красивый, блестящий. С зеркалом вместо одной стены. В него я смотрелась обычно. И дверь домофонная, безо всяких там надписей и писюнов.

«Добро пожаловать в реальную жизнь, Лидочка», — говорю я сама себе. Нет, деньги на карточке есть. Если Борис не заблокирует! Кстати, дура я. Надо бы снять! И квартиру снять тоже.

Я усмехаюсь самой себе. Закусываю губу до боли. В родном доме не рады. А я, между прочим, всегда присылала им деньги. Сколько могла, присылала. Так, чтобы Борис не узнал.

— Ну, что сидишь? Тебе особое приглашение нужно? — бросает мать голосом хриплым, прокуренным. Она с молодости курит. Оттого и морщинки вокруг рта. Я тоже курю, но я изредка, и стараюсь красиво, чтобы лицо не попортить.

«Такое лицо на обложке показывать нужно», — любовался Борис. Ага! Особенно, сейчас. Когда ты, скот поганый, его разукрасил своей пятернёй.

Поднимаюсь. Набросив ремень сумки на плечо и подхватив мелкую сумочку, спешу за матерью внутрь того дома, где выросла.

За Серёгу я рано вышла. Влюбилась в него! А он ревнивый был до жути. Мне это льстило поначалу. А потом он работать стал вахтами. Ну, мы с Дёмкой — одни. Сын подрос. Я его в детский сад, а сама на «сеанс». Как массаж, только «органов малого таза». Почему мужикам не дано осознать, что и у женщин бывают потребности?

«Сука ебливая», — называл меня Серый. Осатанев от ревности, бил иногда. Да посильнее, чем Борька! Бывало, так вмажет, что лечу, загребаю, собираю собой и обувку, и вешалки. Правда, любил от души! Так отлюбит, бывало, что сил уже нет, и ноги трясутся, и внутри всё натёрто, горит… А он продолжает «наказывать». Говорит, я уеду, а ты блядовать снова будешь.

Любила его очень сильно. Но жить не смогла так! Ушла. Он долго ещё обивал пороги вот этого дома. Кстати, тут множество надписей он нацарапал.

Вот, например. Прохожу, и на третьем вижу, уже посеревшую, старую «Лида — тварь! Сука». А уже ближе к нашей квартире, вместо циферки пять на стене: «Я люблю тебя, Лида! Вернись».

Не вернулась. Как ни просил, не вернулась. А теперь… Не имею понятия, где он теперь. Может, деньги пошёл зарабатывать? Может, сгинул! Если так, то жалко, конечно. Только чувства прошли. Только Дёмка остался.

Сын приходит под вечер. С гулянки, наверное? Когда я на балконе курю. Услышав его появление, я возвращаюсь в квартиру.

— Мам, — констатирует он. Как похож на отца. Сукин сын! Глаза бы мои тебя не видели.

— Привет, солнце! Соскучился? Мать поцелуй! — подзываю его.

— О, это чё у тебя? — безразлично кивает на скулу. А я и забыла, что там назревает фингал.

Сын привык. Он и не такое на мне видел! Пару раз порывался дать сдачи отцу, но не мог. Так как был ещё маленький. Вот, наверно, поэтому я и ушла! Не хотела, чтоб Дёмка учился плохому.

— Да так, бандитская пуля, — усмехаюсь я.

— Ммм, — изучает он взглядом. На голову выше меня. Плечистый такой. Вот бы сейчас он точно отца повалил, как пить дать.

Мы садимся к столу. Простая еда, без изысков. Это не пицца, не роллы, не Цезарь, и даже не вок. Гречиха с подливой. Подлива какая-то мутная! Живот начинает урчать. Понимаю, что даром такая еда не пройдёт. Я привыкла к другому. Но ем молча! Как любила повторять в детстве мама:

«Когда я ем, я глух и нем». Вот и я глуха, и нема! Только мать позабыла о правилах: — Деньги, где брать будешь? Мне вас кормить? Снабжать-то тебя перестанут?

Я усмехаюсь:

— Ну, не при сыне же, мам!

— А что, он маленький что ли? Небось, догадался, кто матери фофан поставил? — усмехается мама.

— А кто? Неужели дядь Боря? — искоса смотрит Демид, — А я думал, отец объявился.

— Отец, молодец, — шепчет мама. Уж в чём мы с ней сходимся, так это в претензиях к папе Демида, — Лучше бы ты овдовела тогда, — изрекает она, — Хоть какой-то с него был бы прок! Хоть пенсию бы платили по утрате кормильца. А так, ни пенсии, ни алиментов!

— Какие алименты, ба? Мне уже девятнадцать! — отзывается внук.

Я закатываю глаза. Семейство, блин!

— Не волнуйся, обузой не буду, — спешу успокоить свою неимущую мать. Как будто я когда-то была. Тот короткий период после развода не в счёт. Тогда я была слишком сильно напугана.

— Вот мудила, — констатирует сын, — И где ты находишь таких?

Я, отложив вилку в сторону, удивлённо смотрю на него:

— Ты про дядь Борю? Не, ну это нормально? А ну посмотри на меня! Ничего, что он тебя от армии отмазал? Или ты думаешь, я бы смогла?

Но сын неподвластен. Уже неподвластен! Сидит, молча ест. Ухмыляется:

— А я не просил. Я, может быть, хочу в армию.

— Ага! Прям сейчас. Вон, иди, дверь открыта! Нет, чтобы спасибо сказать? — вхожу я в раж.

— Ты давай, не командуй здесь! — вступается мама, — Пришла, разглагольствует! Нам и без тебя неплохо жилось. А раз пришла, так молчи. Я в этом доме хозяйка!

Затыкаемся оба. И Дёмка, и я.

После ужина мою посуду.

Мать, холодна, как вода зимой в проруби. Я и в детстве-то редко ловила моменты внезапной любви. А теперь…

Иногда очень хочется, чтобы обняли.

Войдя на кухню и оценив мои старания, она вынимает из ящика мазь.

— Вот, Бодягой намажь! Может, быстрее пройдёт.

Я улыбаюсь. И на этом спасибо.

В комнате спать будем с сыном. Он, конечно, не рад. Ну, а где же мне спать? Раньше спали! Я помню, вот тут колыбелька стояла. Когда я сбегала от мужа сюда. Иногда брала сына в постель. Он сопел, как мышонок. Пах мною. А теперь пахнет чем-то чужим, незнакомым. Рыгает по-взрослому. Ржёт, глядя в свой треснувший экран.

— Давай, новый куплю? — предлагаю.

Поднимает глаза на меня:

— Сам куплю, когда нужно будет.

В комнате, тесной, как вагончик плацкарта, ютятся кровать и раскладное кресло. Вот на нём буду спать. Подхожу, прошу сына:

— Демид, разложи!

— Разложу, когда нужно будет, — он даже не смотрит в мою сторону.

Я вздыхаю, отбросив назад прядь волос:

— Я вообще-то хотела прилечь.

— Ну, приляг на кровать, — говорит, — Я буду спать на кресле.

— Зачем? Я на кресле могу, — возражаю. Не хочу его стеснять.

— Я сказал, — отвечает он коротко.

Значит, вот как? Хорошо! Я сажусь на кровать. Изучаю бельё. Н-да… В подтёках от спермы. В каких-то ещё бурых пятнах. Надеюсь, не кровь? Надеюсь, он никого тут не сделал женщиной? И когда в последний раз тут меняли постельное. Я собираюсь его поменять. Начинаю снимать простыню.

— Брезгуешь? — презрительно фыркает сын.

Отпускаю края:

— Ты серьёзно? Я какашки твои между прочим, нюхала. И жопу твою мелкую вытирала. О какой брезгливости речь?

Только слова мои идут вразрез с намерениями. Ладно, чего уж? Посплю одну ночь на таком. Не убудет! В конце концов, я устала так сильно, что вообще где угодно усну.