Глава 19

Он ошеломлен, а еще очень зол. Это невозможно не заметить. От тяжелого дыхания вздымается грудь и раздуваются ноздри. Губы вытянулись в жесткую прямую линию, а глаза – бездонно-черные от плохо скрываемого гнева.

– Уверен, Алексей Андреевич? – только теперь замечаю, что в кабинете есть кто-то еще. Высокий мужчина в форме, прищуриваясь, смотрит на Лавроненко. – Я бы оставил ее здесь. Хотя бы пока не убедишься, что именно пропало из офиса. Или из компьютера.

У меня от ужаса даже рот приоткрывается. Это что же, они решили, что я воровать туда залезла? И Алексей… тоже так думает?

– Я разберусь, – глухо отзывается Лавроненко и понимается с места. Пожимает мужчине руку. – Спасибо за понимание.

– О чем ты говоришь! Я твой должник, – отвечает тот и, прищуриваясь, смотрит на меня. Вздыхает, покачав головой. – Зря ты все же отказываешься. С такими надо быть особенно осторожными. Они только на вид девочки-цветочки, а в действительности… ну, ты и сам видишь.

Протягивает ему пакет, в котором я узнаю свою сумочку и телефон.

– В общем, дело твое, конечно, но как бы не пожалел потом. Хотя бы гони ее побыстрее. И подальше.

Мой шеф хмуро кивает и направляется к двери. Поравнявшись со мной, крепко обхватывает руку повыше локтя и тянет за собой.

Он идет слишком быстро, так что я едва за ним поспеваю. Наши шаги гулко отзываются в пустых коридорах, и меня снова начинает знобить. От холода, от волнения, от всего сразу. И застрявший в горле горький ком прорывается наружу истерическими рыданиями. Я пытаюсь сдержаться, но не могу, слезы льются сами, разъедая кожу на лице и мешая дышать.

Лавроненко не может этого не видеть, но не произносит ни слова. Даже как будто ускоряет шаг. Притормаживает лишь перед проходной, показывая какую-то бумажку. А потом двигается еще быстрее, почти выталкивая меня на улицу.

В лицо ударяет порыв ветра и становится совсем холодно. Моя куртка осталась в офисе, а тонкий пиджак подруги, казавшийся с утра таким привлекательным, совершенно не греет. А еще он, кажется, сохранил гадкий запах из той клетки, и теперь мне кажется, будто я вся пропиталась им. И Алексей наверняка это тоже чувствует…

Отхожу на несколько шагов в сторону, но мужчина тут же возвращает руку на мое предплечье.

– Не вздумай сбежать, – цедит сквозь зубы и тянет к машине на самом краю парковки.

Он в самом деле поверил в то, что наговорил мужик в кабинете? И думает, что я забралась в отдел кадров, чтобы что-то там выведать? Правда считает, что способна на подобное после того, что было между нами?

От отчаянья и обиды у меня вырывается новый всхлип, а некстати проснувшийся внутренний голос ехидно подсказывает: «А ты-то сама что подумала бы на его месте? Наверняка бы решила, что и тебя он обхаживал специально… чтобы усыпить бдительность и раздобыть нужную информацию».

Теперь я рыдаю, уже не сдерживаясь. Понимаю, как это выглядит со стороны. Конечно, разве что-то другое могло ему прийти в голову? Про истинные причины ведь точно невозможно догадаться.

– В машину садись, – командует он, мрачнея еще больше. Дожидается, пока я окажусь в салоне, и усаживается на водительское кресло. Но не заводит, смотрит прямо перед собой невидящим взглядом. И это становится последней каплей.

– Я могу объяснить, – пусть лучше считает меня влюбленной дурой, чем преступницей или шпионкой.

Лавроненко кивает, не поворачиваясь.

– Давай, объясняй. Очень интересно послушать.

– Я ничего не собиралась воровать… и выведывать тоже…

– Не собиралась, но украла, – отзывается он. – Ключ у охранника так точно.

– Только его, – я давлюсь очередным всхлипом. – Но мне надо было попасть в кабинет… Очень…

– ЗА-ЧЕМ? – мужчина все-таки разворачивается ко мне. Разгневанно сверкает глазами, и я понимаю, каких трудов ему стоит сдержаться.

– Прости… те меня, пожалуйста! – это я только в своих мыслях смелой была, обращаясь к нему на «ты». Да и то до всего, что случилось. А теперь такую вольность и представить страшно. Но признаваться все равно надо, потому что меньше всего на свете хочу, чтобы он возненавидел меня.

– Мне нужен был… ваш адрес, – выдыхаю разом и прячу лицо в ладонях. Смотреть на шефа мучительно стыдно.

Не вижу его лица, но зато хорошо понимаю, что останавливаться нельзя. Теперь точно должна рассказать все.

– Я хотела посмотреть в компьютере… в базе всех сотрудников… Просто ничего не получилось… вчера. И сегодня тоже… То есть у меня да, а вы… вы так и не успели… Я подумала, что приеду к вам, и это будет сюрприз… и…

От непрекращающихся слез тяжело дышать. Склоняюсь еще ниже, почти упираясь лбом в колени. Жаль, что не могу забраться под сиденье и спрятаться там. А еще лучше куда-нибудь провалиться. Потому что страшно представить, какой может оказаться его реакция.

Лавроненко молчит, долго, кажется, несколько минут, хотя я вряд ли сейчас способна адекватно оценить время. А потом вдруг начинает кашлять, и неожиданно выдает:

– Да уж, сюрприз тебе определенно удался.

И заводит машину. Я замираю, вслушиваясь в повисшую в салоне тишину, жду каждое мгновенье, что он вот-вот меня ругать, выскажет все, что думает про мою глупость. Но мужчина не произносит больше ни звука. А когда, наконец, останавливается, и я решаюсь поднять голову, то в темных силуэтах за окном не вижу ничего знакомого. Приоткрываю дверь и убеждаюсь, что приехали мы вовсе не к моему дому. Конечно, Алексей был у меня всего раз и вполне мог ошибиться.

Молчу, растерянно рассматривая незнакомый темный двор, а мужчина тем временем выходит из машины и распахивает дверь с моей стороны.

– Так и собираешься тут сидеть?

Могу себе представить, как сейчас выгляжу. Лицо распухло от слез, косметика размазалась, а про прическу и подумать страшно. И он видит меня такой! Но выхода все равно нет, и прятаться мне негде. Осторожно поднимаю голову и смотрю на него.

– Это не мой дом.

Он кивает.

– Конечно, не твой.

– А… – как странно, из меня вытекло целом море слез, а губы саднит от сухости. Облизываю их и уточняю, – куда мы приехали тогда?

Лавроненко приподнимает бровь. Лицо все такое же суровое, но вот в глазах что-то неуловимо меняется.

– Я так понимаю, узнать мой адрес ты не успела. Иначе бы не задавала таких вопросов.

Я еще раз оглядываюсь. Пришедшая в голову мысль кажется совершенно безумной – слишком хорошо помню, в какой ярости мужчина был там, в полиции. Мог ли он после этого привести меня к себе? Даже если поверил…

Медленно поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза, пытаясь там прочитать ответ. Вот только ничего не выходит: от собственного смятения я соображаю с трудом. И потому решаюсь спросить:

– А зачем… мы здесь?

Уголки его губ едва заметно дергаются.

– Вообще-то я привык ночевать дома.

– А… – пересохшие губы не слушаются, – я тогда зачем?

– Ты передумала? – он не улыбается, но глаза наполняются тем самым огнем, что сводил с ума и в ресторане, и в кабинете, когда мужчина терзал меня своими ласками. Этого не может быть… но все-таки есть?

Выбираюсь из машины, качнувшись на сделавшихся ватными ногах.

– Нет… Просто не могу поверить, что вы до сих пор хотите… можете хотеть, после того, что я… после всего, что…

Знаю, что несу чушь, надо остановиться и сказать что-то внятное и умное, но не получается. Это ужасно, но еще хуже то, что и Лавроненко все понимает. Видит меня такой, какая я сейчас. Но все равно почему-то не прогоняет. Зачем-то привез сюда, к своему дому. И смотрит так, как будто на самом деле до сих пор…

– Ну так проверь, кто тебе мешает? М-м? – он все-таки улыбается, едва заметно, но от этой улыбки переворачивается все внутри. И когда мужчина захлопывает дверь машины и протягивает мне руку со словами «Идем?», послушно киваю и вкладываю дрожащие пальцы в его широкую, теплую ладонь.

Если я сплю, то лучше растянуть этот сон, как можно дольше. Чтобы не заканчивался. Хотя бы просто находиться рядом, вот так, ощущая силу его руки. С ним так спокойно и хорошо, и весь недавний кошмар постепенно отступает, развеивается, словно тоже был сном. Я молчу и на лестнице, и в лифте, до самой квартиры. И лишь когда за нами захлопывается дверь, и Алексей щелкает выключателем, включая в прихожей свет, вздрагиваю, поднимая на него глаза.

– Боишься? – спрашивает одними губами, пытливо всматриваясь в мое лицо.

Еще как… Только не того, что он имеет в виду. Теперь, когда мы здесь, вдвоем, отрезаны от целого мира, и никто больше не может помешать, боюсь сделать что-то не так. Не понравиться ему. Ошибиться и разочаровать. И еще больше боюсь в этом признаться. Разве о таких вещах говорят?

Чуть качаю головой, отступая к стене.

– Я не знаю…

Он делает шаг ко мне, поднимает руку, дотрагиваясь до щеки. Наматывает на палец прядь волос.

– Маленький перепуганный мышонок… Ты хотя бы понимаешь, что натворила? Теперь даже если захочешь сбежать, ничего не получится.

– Не захочу… – выдыхаю быстрее, чем успеваю осознать, что говорю. Снова теряю голову от того манящего жара, что все отчетливее ощущается в глазах мужчины. Чувствую запах его парфюма, свежий, волнующий, и внезапно понимаю, как отвратительно пахнет от меня самой после той жуткой камеры. И вряд ли это заметно только мне.

– Можно…– просить об этом тоже стыдно, но выбора нет. Все время с самого первого дня хочу стать для него самой лучшей, а оказываюсь вот такой… – мне в душ? Пожалуйста. Хочу смыть… это все…

Мужчина замирает на мгновенье, а затем кивает и отступает в сторону.

– Ванная прямо по коридору. Чистые полотенца на полке в шкафу, со всем остальным, думаю, разберешься.

Не могу удержаться и, приподнявшись на носочки, дотягиваюсь и мажу губами по его щеке. А потом, пугаясь собственной смелости, несусь к указанной мне двери.