Глава 10.

* Ника *

Я смотрю на Егора и внутри всё горит. Не образно, а жжёт, по-настоящему, едко, будто кто-то плеснул под кожу чистой кислоты и она теперь медленно выедает всё живое.

Я ведь ехала сюда… как последняя дура.

С полной, звенящей уверенностью в собственной правоте. В том, что он — мой. Что всё, что было между нами в те короткие месяцы, было той самой точкой невозврата. Не так, как он сейчас пытается это обесценить, вытирая об меня ноги своим ледяным тоном. Не «покувыркались и разошлись», не мимолетная интрижка с местной девчонкой.

А по-настоящему.

Я помню те ночи, когда он не спал, а просто смотрел на меня в полумраке, как будто запоминал каждую черточку, каждую тень, словно я была его любимой женщиной. С теми словами, которые не шепчут просто так, чтобы заполнить тишину между вздохами.

Я верила каждому ему. Дура!

Думала, что он пронёс этот огонь через всё: через ад, через боль, через бесконечные месяцы безвестия.

А он…

Я перевожу взгляд на неё. На эту… серую мышь.

Блеклую, завернутую в какие-то нелепый тряпки. Волосы, собранные в тугой, скучный пучок. У неё глаза как у побитой собаки, вечно виноватые, вечно на мокром месте, но за этой жалобной оболочкой я чувствую какой-то мерзкий, железный внутренний стержень.

Она не истерит, не кидается на меня с кулаками. А просто стоит. Молчит. Но взгляда не отводит, дрянь. И эта её тихая стойкость, это право «хозяйки дома» бесит меня еще сильнее, чем равнодушие Егора.

Я сжимаю пальцы на плече Аньки. Дочка тихо сопит, всем весом уткнувшись мне в бок. Она голодная, уставшая, издерганная дорогой. Мы добирались сюда как проклятые: через КПП, через бесконечные пересадки, через вокзальные ночевки и мои сорванные нервы. Я везла её к отцу, как последний козырь, как живой мостик в ту жизнь, где я была счастлива.

А теперь я стою в этой чужой прихожей и понимаю, что мой единственный козырь бьют в открытую. И делает это не Егор, а эта бледная тень, которая умудрилась вцепиться в него тогда, когда я оплакивала его в официальных бумагах.

Горечь заливает горло. Я столько лет репетировала эту встречу, а в итоге превратилась в жалкую бабу с ребенком, которая выпрашивает крохи внимания у бывшего.

А я ведь всё время думала, как в бреду: сейчас приеду… и всё сразу встанет на свои места. Мир выровняется. Он просто откроет дверь, увидит меня и всё это безумное время без него растворится, как дурной сон.

А вместо этого…

Я смотрю на него и не узнаю. Физически чувствую, как между нами пролегает пропасть. Егор стал другим. Не просто старше. Он стал каким-то выхолощенным, жёстким, как перекалённая сталь. Его лицо теперь, будто из камня грубо вырублено, без единого лишнего движения мускулов. Шрамы… новые, резкие, они перечеркивают его кожу, как автографы судьбы.

Но это не самое страшное. Самое страшное — его глаза.

В них… абсолютно ничего. Ни вспышки боли, ни тени узнавания, ни секундного замешательства. Даже злости нет, на которую я бы могла ответить своей яростью. Просто выжженная, пустая земля.

И это бьёт сильнее любого хлыста. Потому что я в оцепенении не могу понять — что из этого хуже?

То, что он нашёл себе замену, эту блёклую тень в халате, и сделал это так оскорбительно быстро? Или то, что теперь у меня… Проблемы.

Огромные, как снежный ком, который вот-вот раздавит меня под своим весом. Деньги, которые я получала, суды, которые я выиграла, подписи, которые я ставила под ложью о его гибели… Всё это из спасательного круга превращается в петлю на моей шее.

А ведь я не от жадности это делала. Я ведь одна была! Совсем одна, с маленьким ребёнком на руках, без родни, без поддержки, без единого просвета в этом беспросветном «светлом будущем». Когда он исчез, мир просто выдернул у меня почву из-под ног. Ни алиментов, ни пособий — ничего, кроме бесконечных долгов.

И когда появилась возможность наконец-то обеспечить нас, вырвать Аню из этой нищеты, почему я должна была отказываться? Почему я должна была свято верить в чудо? Как мы должны были выживать? Святым духом?

Да, Гордей помогал. Но даже этот железный, мировой мужик, на которого я молилась, в последнее время стал отдаляться. Стал ограничивать помощь, цедить её по капле, смотреть с холодным прищуром. Кому, в конце концов, нужны чужие дети?

У всех своя жизнь, свои заботы, и бесконечно тянуть на себе брошенную бабу с прицепом не станет даже самый преданный друг. Я видела, как он остывает, и понимала: рассчитывать больше не на кого.

Я делала всё как хорошая мать. Единственная, кто у этой девочки остался. И мне было плевать на осуждение, плевать на правила и мораль, когда на кону стояло благополучие моей дочери. Я защищала своё гнездо так, как умела, и если для этого нужно было признать его мёртвым — я это сделала. Потому что живым он нам не помогал.

Я сглатываю вязкую, горькую слюну. В груди всё жжёт от несправедливости. С огромным усилием заставляю себя дышать, глядя на его равнодушное лицо. Вдруг до меня доходит: стоять здесь и устраивать этот дешёвый спектакль перед «новой пассией» — бессмысленно.

Ему не понять этого страха, когда не знаешь, чем завтра кормить ребёнка. Он-то себе пристанище нашёл. А я просто пыталась выжить в той пустоте, которую он после себя оставил.

– Может, мы уже поговорим наедине? – выговариваю я, и мой голос звенит от напряжения, хотя я из последних сил стараюсь сохранить лицо. – Или будем и дальше разбираться в подъезде на потеху соседям?

Я выразительно киваю на Аню. Малышка очень устала.

– У меня ребёнок, вообще-то. Она есть хочет, Егор. Мы сюда не прогулочным шагом через парк шли, – в моем голосе против воли проскальзывает бабья обида, которую я так хотела скрыть.

Он смотрит на меня долго. Тяжело. Потом переводит взгляд на девочку и снова на меня. И я жду. Жду хотя бы тени, хотя бы крохотного отблеска того парня, который когда-то не мог от меня оторваться.

Но он говорит совсем другое. Говорит так, будто выносит приговор.

– Я ничего не понимаю про выплаты, о которых ты сейчас щебечешь, – произносит он глухо. – И это, Ника, исключительно твои проблемы. Твои и тех судов, которые ты окучивала.

Меня будто ледяной водой обливают. С головы до ног. Кожу обдает холодом, а сердце на миг просто перестает биться.

– Мои? – переспрашиваю шепотом, не веря собственным ушам. – Ты серьезно? Ты считаешь, что всё это — только моё?!

– Да, – он кивает, и в этом жесте столько обыденности, что мне хочется закричать. – Я вернусь в город. Мы встретимся. На нейтральной территории. И спокойно всё обсудим.

Спокойно. Обсудим.

Я сначала не верю, что это произнес человек, которого я оплакивала. А потом внутри срывает клеммы. И на место отчаяния приходит ледяная ненависть.

– Ага, – я выдавливаю из себя усмешку, которая больше похожа на оскал. – Конечно. Кофе в ресторане попьём. Поговорим о погоде. Ты мне ещё цветы принеси, Егор. Для полноты картины. За возвращение с того света.

Голос начинает предательски дрожать, и это бесит меня ещё сильнее. Я злюсь. До белой пелены в глазах, до мелкой, противной тряски в коленях.

– Ты вообще соображаешь, что происходит в этой реальности, а не в твоём уютном мирке?! – голос срывается на резкий, почти надрывный тон. – Это не просто «обсудим»! Это подлог, это незаконное обогащение, это куча дерьма, которое теперь выльют на голову твоего ребёнка!

Я дёргаю плечом, на секунду отстраняя Аню, чтобы она не видела моего перекошенного лица, но тут же испуганно прижимаю её обратно, чувствуя её маленькое, доверчивое тепло.

– На неё, слышишь?! Всё это повесят на неё! Ей с этим жить, если меня посадят за то, что я просто пыталась нас прокормить, пока ты тут играл в героя-невидимку!

Он хмурится. Между бровей пролегает глубокая, жёсткая складка, но он продолжает молчать. Эта его выдержка, ледяное спокойствие, за которым не разглядеть ни тени раскаяния, выводит меня из себя окончательно. Сносит все последние заслоны.

– Откуда я могла знать, что ты жив-здоров, чёрт тебя дери?! – кричу я, и слова вылетают огненными брызгами, быстрее, чем я успеваю их фильтровать. – Ты исчез! Просто перестал существовать! Ни звонка, ни весточки. Ничего! Тебя признали погибшим официально, со всеми печатями и подписями! Я три круга ада прошла, чтобы выбить нам хоть какую-то копейку!

Я делаю глубокий, судорожный вдох, и меня несёт дальше, в самую бездну.

– А ты, оказывается, тут… – я обвожу яростным жестом его самого, эту тесную, пропахшую чужим уютом квартиру, и эту женщину, застывшую в тени, – по койкам прыгаешь и новую жизнь строишь! На обломках старой, которую ты просто выбросил за ненадобностью!

Тишина падает на нас, тяжёлая, душная, пахнущая гарью моих надежд.

Я стою, тяжело дыша, и чувствую, как руки трясутся так, что их невозможно спрятать. Горячие и едкие слёзы подступают к горлу. Уже не те, что я репетировала перед зеркалом, чтобы разжалобить его. Это слёзы выпотрошенного человека.

И именно в этот момент, в этой удушливой тишине, мне становится по-настоящему страшно. Потому что сквозь ярость и обиду прорастает одно-единственное, уничтожающее понимание: я ведь ехала сюда не за деньгами. Не за документами и не за льготами.

Я ехала… за ним. За тем человеком, который обещал вернуться. Я тащила ребёнка через полстраны, цепляясь за призрак, за мечту о том, что всё снова будет хорошо...

А получила — это. Каменное лицо, чужую бабу за спиной и совет «обсудить всё спокойно».

И теперь я даже не знаю, что из этого причиняет больше боли: то, что я для него никто, или то, что я до сих пор, вопреки всему этому унижению, всё ещё хочу, чтобы он просто обнял меня и сказал, что это всё — затянувшийся кошмар.

Но видит бог, если он сейчас не одумается и не начнёт помогать нам с Анькой, если не примет единственно верную сторону — мою сторону, — я превращу его жизнь в такой ад, по сравнению с которым его война покажется детским лепетом.

Все эти бесконечные, серые месяцы я барахталась в ледяном море отчаяния совсем одна. Я тонула, захлебываясь в долгах, в детских слезах, в собственной ненужности, пока он... пока он что? Отсиживался в тени?

Зализывал раны в объятиях этой святоши? Хватит.

Лимит моего долготерпения исчерпан до самого дна. Если мне суждено пойти ко дну из-за этих выплат и судов, то мы будем тонуть вместе. Я вцеплюсь в него мертвой хваткой и утащу за собой, в ту самую юридическую бездну, которую он так высокомерно называет «моими проблемами».

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем взгляде нет ни капли жалости. Только холодный расчет загнанной в угол женщины.

– Надо было предохраняться, Егор, – выплевываю я, – если не хотел разгребать последствия спустя годы!

Нельзя просто так войти в женщину, оставить там свой след, а потом сделать вид, что ты случайный прохожий, который ни за что не отвечает. Биология — штука жестокая, она посильнее любых твоих армейских уставов. Ты оставил меня на пепелище, ты позволил мне совершить всё это, чтобы выжить, и теперь ты не имеешь права стоять здесь с чистыми руками.

Я чувствую, как Анька сильнее сжимает мою ладонь, и это придает мне сил. Я больше не та влюбленная девочка, которая ждала у окна.

Я — мать, которой нечего терять. И если для того, чтобы спасти себя и дочь, мне нужно будет уничтожить его новую идиллическую жизнь, я сделаю это не моргнув глазом...