Глава 25.

Бабушка подозрительно, нарочито громко вздыхает на всю кухню.

В первый раз я пропускаю этот звук мимо ушей. Во второй раз, тоже заставляю себя не реагировать. На третий вздох я уже не выдерживаю и начинаю коситься на неё исподлобья.

На четвертый, слишком хорошо зная её повадки, отчётливо понимаю, к какому именно разговору меня сейчас так неумело, но упрямо подводят. А на пятый, самый протяжный и мученический выдох, мои натянутые до предела нервы окончательно сдают.

– Ба, – обрываю я эту театральную паузу.

– М-м? – отзывается она, даже не подняв головы.

– Говори уже, не томи. Всё равно ведь не замолчишь.

Она тут же принимает максимально независимый вид, делая вид, будто до безумия увлечена лепкой очередного пельменя.

– О чём это ты, Наденька? О чём мне говорить-то?

– Начинай уже свою лекцию.

Бабушка недовольно поджимает губы, бросая на меня короткий взгляд. Молчит секунд пять, словно собираясь с мыслями, а потом снова вздыхает.

– Хороший он у тебя, Надька.

Я обреченно закатываю глаза к потолку.

– Господи, бабушка…

– Хороший я говорю, – упрямо повторяет она, припечатывая готовый пельмень к припорошенной мукой доске.

Я откладываю в сторону скалку и комок липкого теста. Начисто вытираю руки о передник и поворачиваюсь к ней всем телом.

– Ты сейчас это серьёзно говоришь? После всего, что произошло? После того, как я сюда сбежала, едва не сойдя с ума?

Она наконец отрывается от своей работы и поднимает на меня взгляд. Слишком мудрый для того, чтобы от него можно было отмахнуться привычной девичьей обидой.

– Внученька, а ты что, всерьёз думаешь, будто твоя бабка совсем слепая или из ума выжила?

– Нет, я так не думаю.

– Тогда чего ты мне тут глаза свои красивые закатываешь, спрашивается?

Я угрюмо молчу и опускаю голову.

– Ошибаются в этой жизни все, – тихо, но твердо произносит бабушка, возвращаясь к чашке с фаршем.

– Ну да, конечно. Все вокруг святые, одна я виновата.

– И ты тоже ошиблась, – ровно добавляет она.

– Это я-то в чём ошиблась, ба?! В том, что поверила собственным глазам? В том, что не захотела быть третьей лишней в его счастливой жизни?!

– Во многом ты ошиблась, внучка, – она начинает медленно, рядами выкладывать готовые пельмени на большую деревянную доску. – Например, тогда, когда нафантазировала себе лишнего и решила, будто в одиночку знаешь всю абсолютную правду на этом свете.

Я в замешательстве отвожу взгляд в темнеющее окно.

– Ты посиди и послушай, что тебе старый человек говорит, раз уж своих мозгов пока не нажила, – голос её становится непривычно строгим, почти суровым. – Ты ведь тогда, в городе, уже всё за него сама решила. Перечеркнула парня, не дав ему даже рта открыть. На пороге вашего дома появилась чужая девка…

– Не девка она, ба, а…

– Девка, – жестко и безапелляционно отрезает бабушка, даже руку приподнимая. – Не перебивай старших, когда тебе дело говорят. Появилась она, значит. Наговорила тебе с три короба, показала картинок цветных в своем телефоне и всё. Ты уши развесила, гордость свою девичью включила и сбежала, как трусиха.

– Там был ребенок, ба! – почти умоляюще шепчу я, пытаясь оправдать свой панический побег.

– Был, никто не спорит. И ушлая баба, решившая на его крови миллионы заработать.

Я открываю рот, чтобы выдать очередную гневную тираду, но тут же бессильно закрываю его обратно, потому что возразить на это мне теперь совершенно нечего.

Сотни сообщений в моем телефоне, которые я прочитала и прослушала, подтверждали каждое слово Егора.

Бабушка победно, понимающе кивает головой, глядя на мое замешательство, но тут же резко меняется в лице. Вся её напускная строгость исчезает, уступая место какой-то пронзительной серьезности.

– Ты его любишь?

– Какая теперь разница, люблю или нет?

– Большая, дитё вон скоро родится. И что, ты его безотцовщиной хочешь сделать? И ладно бы папаша кобель был бы. Так нет же, нормальный парень. Ну случились у него проблемы, решил же, примчался. А ты, как Несмеяна. Нос воротишь.

Чёрт бы всё это побрал… Она ведь права.

– А теперь ответь мне и себе. Он тебя любит? – задает она следующий вопрос.

И в этот момент в моей памяти вихрем проносятся все сообщения, его отчаянные, безумные поиски меня, суды, проверки, через которые он прошел, не сломавшись.

И я вдруг отчетливо понимаю, что любит. У меня даже сомнений в этом нет. Но именно это осознание разрушает всю мою удобную, выстраданную версию о его предательстве.

– Вот то-то и оно, что молчишь, – кивает бабушка, принимаясь за следующий кругляшок теста. – Знаешь, что я тебе на это скажу, умница моя?

– Что? Сейчас, наверное, начнется какая-нибудь очередная старинная народная мудрость? – пытаюсь я съязвить, чтобы хоть как-то заглушить эту ноющую боль в груди.

– Начнется, – ничуть не обижается она и даже едва заметно улыбается. – Куда же без нее-то. Молодая ты еще просто, глупая и горячая.

– Ну спасибо на добром слове, утешила.

– Не язви мне тут, – она слегка, по-родственному толкает меня локтем в бок, призывая к порядку, а потом вдруг убавляет голос и говорит совсем тихо, почти интимно: – Мужик, Надька, он ведь не тот, который в своей жизни никогда ошибок не совершает. Таких безгрешных только на иконах малюют, да и то не всегда.

Я поднимаю на неё свой растерянный взгляд:

– А тот, у которого хватает мужества и духу свои собственные ошибки исправить, чего бы ему это ни стоило. Который не бросает всё на полпути, а прет напролом, чтобы вернуть свое.

На нашей маленькой кухне мгновенно становится тихо.

– Я ведь жизнь прожила длинную, – бабушка вдруг замирает, уставившись куда-то поверх моей головы, в темное оконное стекло, словно прямо сейчас видела там что-то свое, очень давнее, глубоко личное и не до конца зажившее. – Очень длинную и страшную жизнь прожила, войну видела, голод. И знаешь, сколько я за свой век дураков да подлецов перевидала? Очень много, – горько усмехается она, качая головой. – Одни вон гуляли безбожно по девкам, глаз не стыдясь. Другие пили беспробудно, пока человеческий облик не теряли. Третьи руки распускали на жен да детей от бессилия своего. Четвертые семьи бросали в самый тяжелый час, трусливо поджав хвосты. А пятые… пятые только соловьями петь умели да золотые горы обещать, а как до дела доходило, то в кусты.

Я слушаю её и невольно, против своей воли, начинаю мысленно примерять эти категории к Егору. И с каждым пунктом понимаю: нет. Это всё вообще не про него. Совсем не про моего Горина. Он другой.

– А этот твой… солдатик… – бабушка на секунду умолкает, словно подбирая слова. – Воевал, как положено мужчине. Кровь проливал там, на передовой, в госпитале за жизнь боролся. Из такой ямы выкарабкался, откуда не возвращаются. Вернулся сюда, в тыл, а тут его в оборот взяли. Но он ведь не сломался, Надька. Он искал тебя, зубами за тебя цеплялся, бился против этой грязи.

Я угрюмо молчу.

– И ведь до сих пор, он на тебя у этой колонки смотрел так, будто кроме тебя, во всем этом огромном мире больше вообще ни единой живой души нет. Будто ты его единственная икона.

Господи… Ну зачем, зачем она говорит мне всё это прямо сейчас, когда мне и так нечем дышать от осознания масштаба нашей общей катастрофы?

– Ба… ну пожалуйста, перестань, мне больно это слушать.

– Нет, теперь ты меня не перебивай, дай досказать, – теперь уже она жестко не дает мне вставить ни единого слова, пресекая любую попытку защититься. – Ты сейчас сидишь тут и только свою уязвленную девичью обиду слушаешь. Каждую секунду её баюкаешь, как ребеночка. И я тебя, поверь мне, очень хорошо понимаю, сама молодой была, сама рыдала от ревности. Но знаешь, что твоя обида с тобой сейчас делает?

– Что?

– Она тебе на ухо шепчет только одну половину правды, самую удобную для тебя.

Я невольно хмурюсь.

– В каком это смысле, половину правды? Не понимаю я твоих загадок.

– А в таком. Ты сейчас сидишь и до мелких подробностей вспоминаешь только то, как тебе плохо, одиноко и больно было все эти месяцы. Каждую свою слезинку сосчитала. А ты попробуй, хоть раз вместо этого вспомнить, сколько у вас хорошего, чистого и настоящего было. Разбитую чашу, говоришь мне тут, не склеить больше? – негромко, с легкой ехидцей переспрашивает она.

Эту фразу про чашу я ведь говорила Егору там, у колонки... Она слышала. Конечно же, эта старая лиса всё прекрасно слышала через приоткрытое кухонное окно.

– Иногда, конечно, её действительно не склеить, как ни старайся, тут ты права, – неожиданно соглашается бабушка, и я уже готова облегченно, победно выдохнуть, думая, что спор окончен. Но она выдерживает гроссмейстерскую паузу и неторопливо добавляет, добивая меня окончательно: – А иногда, внучка, эту чашу никто на самом деле и не бил. Просто люди по глупости своей, по гордости слепой решили, будто она разбилась, испугались осколков мнимых и сами же её на помойку выбросили. Хорошую-то вещь.

После этих слов она поднимается из-за стола так спокойно и обыденно, будто мы обсуждали погоду на завтра. Спокойно собирает большую деревянную доску, сплошь уставленную ровными рядами пельменей, и не спеша направляется к старой морозилке в сенях.

А я так и остаюсь сидеть в одиночестве. Неподвижно, сжимая в закоченевших пальцах маленький, подсохший кусочек сырого теста.

А что, если моя бабушка сейчас права?

Именно эта лишающая покоя мысль потом еще очень и очень долго, до самого серого рассвета, не дает мне сомкнуть глаз.