Глава 24.

Егор говорит долго, сбивчиво, постоянно перескакивая с одной безумной детали на другую и то и дело возвращаясь назад к самому началу. Словно смертельно боится не успеть высказать всё накопленное или панически опасается, что если замолчит хотя бы на долю секунды, то я просто уйду.

Я стою неподвижно возле старой ржавой колонки, бережно прижимая к груди изломанные остатки роз, и внимательно слушаю этот поток слов. С каждым новым признанием с болью осознавая самое страшное для своего раненого сердца, ведь, скорее всего, Горин сейчас говорит мне правду.

Рассказывает без утайки про безумную алчность Ники, про бесконечные гражданские суды, про проклятые экспертизы ДНК и фиктивные государственные выплаты, про мой заблокированный номер и те злосчастные фотографии в социальных сетях, которые едва не свели меня с ума. И вообще про все ее отвратительные поступки.

– Надя, я бы давно уже всё тебе объяснил, если бы ты в тот же день не заблокировала меня во всех мессенджерах и социальных сетях, – произносит он, заглядывая мне в глаза.

Крыть мне совершенно нечем, ведь я действительно заблокировала его везде, решив навсегда вычеркнуть из своей жизни.

А сам он ко мне приехать не мог, так как сам оставался абсолютно невыездным из-за следствия, бесконечных прокурорских проверок, судов, подписок о невыезде и вороха документов.

И я... Верю ему.

– Но теперь весь этот кошмар наконец-то закончился, Надюш, – ласково говорит Егор, отчего я невольно поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. – Я приехал навсегда и хочу официально взять тебя в жёны.

В мыслях бьется только одна отчаянная мольба о том, чтобы он замолчал и не произносил эти манящие обещания, когда я так уязвима.

Но он не останавливается, и его любящий взгляд медленно скользит к моему округлившемуся животу.

– Нашего малыша вырастим вместе. Дом построим.

– Егор… – жалобно и умоляюще шепчу я.

– Старость вместе встретим.

– Хватит!

Потому что я отчетливо понимаю, что если послушаю его еще хотя бы пару минут, то опять слепо поверю каждому его слову, как верила тогда, как верила всегда, но второго такого сокрушительного предательства я просто физически не переживу.

Отстраняюсь от него и делаю пару шагов назад.

– Надя… – в голосе Егора столько растерянности, словно я только что столкнула его с обрыва.

Я упрямо и обреченно качаю головой, глядя на него сквозь пелену подступающих слез.

– Нет.

Он замирает как вкопанный.

– Что значит, нет?

Если бы он только знал, сколько сил мне требуется, чтобы сделать это. Если бы он знал, что я убиваю себя вместе с ним.

– Разбитую чашу не склеить, Егор. Уходи. Ты слишком поздно пришёл, – тихо, как приговор, роняю я в пустоту.

Плечи его опускаются.

– Понял.

На самом деле он ничего не понял. Не мог понять, как можно любя, оттолкнуть. Но принял моё решение. Покорно, безмолвно, уважая мою боль.

И за эту его мужскую покорность я в эту секунду люблю его еще сильнее, еще отчаяннее. Проклятье… Какое же это проклятье. Продолжать так любить.

– Я остановился в гостинице «Луч», номер триста два. И буду ждать тебя там, Надя, буду ждать столько, сколько потребуется, хоть всю оставшуюся жизнь, пока ты сама не решишь прийти.

Я не отвечаю. Просто слов не находится. Горин смотрит на меня еще несколько долгих, невыносимых секунд, будто запоминает, впитывает каждую черточку моего лица. Потом молча разворачивается.

И уходит. Просто уходит прочь. Поступая как настоящий, сильный мужчина, отчего мне в груди становится только в сто крат больнее и невыносимее.

Я еще очень долго продолжаю стоять на одном и том же месте, не в силах пошевелиться. Мой взгляд мертвой хваткой прикован к его удаляющейся фигуре. Я провожаю его глазами до тех пор, пока он полностью не исчезает за дальним поворотом, растворяясь в сизых вечерних сумерках.

Только после этого я, словно во сне возвращаюсь в дом.

Бабушка сидит за кухонным столом и неторопливо пьет остывающий чай с абсолютно невинным лицом, словно всё это время её интересовали исключительно узоры на скатерти.

Вот только поджатые губы выдают её с головой. Подслушала. Конечно же, она всё подслушала, от самого первого, до самого последнего слова.

Но при этом она не говорит мне ни слова, не бросает укоризненных взглядов и не пытается лезть в душу со своими советами. За что я в эту секунду испытываю к ней безумную благодарность. Потому что любые расспросы сейчас просто добили бы меня.

Она всё так же молча поднимается, наливает из пузатого чайника свежую заварку, ставит передо мной горячую кружку и так же безмолвно садится обратно.

Я опускаюсь стул, достаю из кармана свой мобильный телефон и долго смотрю на него. Сердце колотится где-то у самого горла.

Наконец, повинуясь какому-то интуитивному порыву, я захожу в настройки приватности, открываю черный список и снимаю блокировку.

И в то же мгновение телефон в моих руках начинает буквально сходить с ума, оживая с каким-то пугающим, яростным неистовством.

Уведомления от оператора и из мессенджеров сыплются одно за другим непрерывным, безумным ливнем, заставляя аппарат вибрировать в моих ладонях без остановки.

Десятки, сотни, бесконечные вереницы текстовых сообщений и голосовых начинают лавиной заполнять память телефона.

Я смотрю на этот мигающий экран, на эту ожившую цифровую бездну, не веря собственным глазам.

Господи… Он действительно не врал.

Каждый божий день Егор писал мне.

Строчки сообщений бегут перед глазами сплошной лентой:

«Надя, ответь мне, пожалуйста, умоляю, не молчи».

«Я всё тебе объясню, только дай мне шанс».

 «Пожалуйста, Надя, мне ничего без тебя не нужно».

«Сегодня опять весь день провел у следователя, вскрылись такие вещи…»

«Я безумно скучаю по тебе».

«Я люблю тебя, слышишь? Никого никогда не было у меня, кроме тебя».

«Нашел через Комбата человека, который обещал помочь с твоими поисками, скоро я тебя найду».

 «Надя, просто поговори со мной, хотя бы пять минут, скажи, что ты жива».

«Мне страшно, Надя. Страшно, что я опоздал».

 «Я так устал от этой лжи вокруг, ты единственное настоящее, что у меня осталось».

«Сегодня опять не дозвонился, абонент вне зоны… Куда же ты спряталась, девочка моя?» «Если ты это когда-нибудь прочитаешь, знай, я не сдамся».

Пальцы дрожать так сильно, что телефон выскальзывает на стол, шумно ударившись. Включаю одну за одним голосовые, в которых Егор просто говорит со мной, пока готовит, идет по улице, сразу после суда... Кажется, не было ни секунды, чтобы он не говорил со мной или не писал мне…

Из динамика разносится его родной голос. Он дышал в трубку, замолкал, подбирал слова, срывался на шепот, и этот звук заполнял всю нашу кухню.

Каждый день. Каждый. Божий. День.

В то самое время, когда я была абсолютно уверена, что он предал меня, что он вернулся к Нике, что он строит с ней свое сытое семейное счастье и думать забыл про какую-то там медсестру из госпиталя, он медленно сходил ума от неизвестности.

Крупные, горячие слезы одна за другой капают прямо на стол, мгновенно размывая буквы и превращая строчки его писем в неразборчивые светящиеся пятна.

А я всё листаю и листаю этот бесконечный, страшный архив его верности, судорожно сглатывая ком в горле, и впервые за все эти долгие, мучительные месяцы одиночества до меня начинает доходить сокрушительная мысль.

Наверное, в этой уродливой, сконструированной чужой завистью истории роковую, непоправимую ошибку совершил не только он... Но и я, поверив чужим картинкам.