Глава 23.

Я смотрю на него в упор. Секунду, другую, чувствую, как вместе с этим болезненным узнаванием каждой черточки его осунувшегося лица внутри меня поднимается волна накопленной ярости.

Нашёл-таки, надо же, он всё-таки меня нашёл, какая поразительная, неописуемая радость для нас двоих.

И сколько там прошло с того проклятого дня, когда я сбежала из города?

Долгие месяцы, отсчет которым я уже давно потеряла. Зато я слишком хорошо, до мельчайших подробностей помню совершенно другое. Как я неделями засыпала в пустой съёмной квартире с мобильным телефоном в руке. Как судорожно просыпалась среди ночи от любого шороха и первым делом проверяла потемневший экран в надежде увидеть хотя бы один пропущенный или сообщение от Егора.

Как дура, как последняя законченная идиотка я каждый день убеждала себя, что он обязательно позвонит. Что всё это чудовищное недоразумение, что он вот-вот приедет, обнимет, всё объяснит. И скажет, что любит меня больше жизни, но реальность раз за разом била наотмашь. Какая же я была беспросветная, наивная и жалкая идиотка.

– Нашёл, значит? – с шипением переспрашиваю я.

– Надя, послушай меня… – делает он попытку заговорить.

– Не смей даже произносить моё имя, слышишь ты?! – выплевываю я, и он тут же покорно замолкает, не договорив.

И тут мой блуждающий взгляд вдруг падает вниз, и я замечаю у него в руке огромный, до безумия роскошный и совершенно чужеродный здесь, букет безупречно белых роз.

Их очень много, целая охапка, и сейчас этот пафосный веник вызывает у меня исключительно дикое желание разнести всё вокруг и кого-нибудь убить.

– Цветочки, значит, мне привёз, Горин? – спрашиваю язвительно.

– Надюш, я всё, абсолютно всё тебе объясню, только выслушай…

– Конечно, объяснишь, кто бы сомневался!

С силой выдергиваю этот тяжелый букет из его рук прежде, чем он успевает хоть что-то сообразить и среагировать.

Егор даже не пытается уклониться или отнять его назад, а в следующий миг я со всего размаху, вкладывая всю свою обиду, луплю его этим несчастным букетом по широкому плечу.

– Это тебе за все твои ненаписанные объяснения! – кричу я, и сочные бутоны с глухим шлепком разлетаются в клочья, а белые лепестки испуганными бабочками сыплются на придорожную траву.

– Это за твои прогулки с бывшей, пока я выла от одиночества! – шлёп, и еще один удар приходится ему по груди, заставляя его покачнуться, но не отступить.

– Это за твою Нику, которой ты так преданно служил! – шлёп, и колючие стебли с хрустом ломаются.

– Это за ваше прекрасное, показательное семейство в интернете, чтоб вы провалились! – шлёп, и розы уже превращаются в бесформенное месиво, летят листья в разные стороны, а я всё бью и бью его, не в силах остановиться.

Я бью его с каким-то остервенением, потому что на каком-то подсознательном уровне четко понимаю, что если я прямо сейчас не буду выплескивать эту ярость наружу, если остановлюсь хотя бы на секунду... То я просто упаду на эту дорогу и начну навзрыд плакать, а плакать при нем, показывать ему свою слабость и беззащитность я не хочу, не хочу, не хочу и не буду.

– Надя, остановись, прошу тебя…

– Заткнись, Горин, просто заткнись! – шлёп. – Я тебя ненавижу, слышишь ты?! – шлёп. – Слышать тебя не могу, ненавижу! – шлёп.

Он не защищается от моих ударов, вообще никак не защищается, даже не пытается выставить руки или закрыть лицо от летящих шипов, он просто неподвижно стоит передо мной, как каменное изваяние, подставив грудь под мою истерику.

И смотрит он сейчас вовсе не на мое перекошенное от боли лицо и не на летящий букет. Нет. Его взгляд намертво прикован к моему округлившемуся животу.

Я резко, как обожженная, останавливаюсь на полувзмахе, потому что перехватываю этот его ошарашенный взгляд, и внутри у меня всё сжимается до тошноты.

Весь остальной мир в эту секунду просто перестал для него существовать, словно он только сейчас, вживую, по-настоящему осознал и увидел то, что произошло.

– Надюша… – голос у него в одно мгновение становится каким-то совсем другим, таким надломленным, что у меня перехватывает дыхание.

Я еще крепче, до боли в пальцах стискиваю в кулаке уродливые остатки ободранного букета, отступая на шаг назад.

– Это… это мой ребёнок, да ведь?

– А ты как сам думаешь, мерзавец?! – срываюсь на крик. – У меня что, по-твоему, совсем самоуважения и чистоплотности нет?!

– Прости. Действительно тупой вопрос. Но это всё от радости...

– Вот иди и радуйся в другой место!

– Надя, послушай…

– Не надо, уйди!

– Я искал тебя, слышишь? Я всю эту чёртову область на уши поднял, я искал тебя каждый день!

– Врёшь ты всё, господи, как же ты складно врёшь! – кричу я ему в лицо, задыхаясь от слез.

– Я не вру, Надя, я искал тебя!

– Врёшь! Ты был с ней!

– Нет! – Егор впервые за всё время срывается и повышает на меня голос, и я невольно вздрагиваю от неожиданности, потому что слышу в этом звуке такое неподдельное отчаяние, которое просто невозможно сыграть. – Я тебя по всей области искал! Спасибо Гордею, что помог. Я с ума сходил всё это время! – он приближается ко мне, почти вплотную. – Я каждый божий день писал тебе эти проклятые простыни сообщений в никуда!

– А я в это время видела твои счастливые семейные фотографии с Никой в интернете! – со сплошным потоком слез выкрикиваю я свою самую главную, самую черную обиду.

Я снова в слепом порыве замахиваюсь изломанными стеблями роз, готовая ударить его опять.

Но в этот раз Егор не стоит неподвижно. Он делает молниеносное движение вперед и перехватывает мои запястья на полпути. Держит меня очень бережно, почти трепетно, словно я сделана из тончайшего, хрупкого стекла, которое может рассыпаться от любого грубого нажатия.

– Пусти меня, слышишь, пусти сейчас же!

– Нет, Надя, больше я тебя не отпущу, никогда.

– Пусти меня, мне больно, пусти!

– Не придумывай.

Я отчаянно дёргаюсь в его руках, пытаюсь вырваться, бью его свободными кулаками в твердую грудь. Но он только крепче, надежнее и бережнее прижимает мое сопротивляющееся тело к себе.

– Ненавижу тебя, Горин, как же сильно я тебя ненавижу!

– Знаю, маленькая моя, знаю, имеешь полное право.

– Уходи отсюда, слышишь, уходи к своей Нике!

– Не уйду, Надя, теперь уже никуда не уйду.

Я продолжаю бессмысленно и слабо сопротивляться в его объятиях, но мои физические силы заканчиваются слишком быстро, непозволительно быстро.

Потому что беременность, потому что эта чертова усталость из-за вёдер, потому что я слишком долго, слишком мучительно держалась на одной лишь чистой злости, изображая из себя сильную и независимую женщину.

И потому что, как бы я ни пыталась себя обмануть все эти месяцы, как бы ни заставляла ненавидеть его имя, я всё еще слишком сильно, до безумия любила этого человека.

Мои кулаки слабеют первыми, бессильно опускаясь на его грудь, затем куда-то бесследно испаряется вся эта напускная злость, и вместо нее внутри остается только боль.

Огромная, скопившаяся на самом дне души за всё это бесконечное время. Я окончательно сдаюсь, бессильно утыкаюсь лбом в его шею и вдруг начинаю плакать ещё сильнее.

Я плачу горько, безобразно, захлебываясь слезами и содрогаясь всем телом, навзрыд. Так, как плачут только те люди, которые слишком долго, на пределе человеческих возможностей были сильными.

А его руки в этот момент только еще крепче, еще бережнее смыкаются вокруг моей талии, закрывая меня от всего остального света, и я позволяю себе эту непозволительную роскошь. Просто перестаю бороться, расслабляюсь и полностью растворяюсь в его тепле.