Глава 22.

* Надя *

Над очередным, кажется, уже десятым за сегодня оцинкованным ведром ледяной воды я начинаю всерьёз подозревать, что беременность была придумана природой исключительно для того, чтобы женщины наконец-то осознали, насколько тяжёлой и неподъёмной может быть самая обычная, будничная жизнь.

По крайней мере моя многострадальная поясница сегодня явно решила донести до меня эту нехитрую мысль максимально доходчиво. Отзываясь на каждое движение тупой, ноющей болью, которая разливалась по телу.

– Надька! – доносится вдруг с деревянного крыльца возмущённый, звенящий праведным гневом голос бабушки. – Я тебе сейчас коромыслом, которое в сарае стоит, по одному месту как дам!

Устало закатываю глаза и тихо выдыхаю, понимая, что сейчас начнётся привычная родительская лекция, от которой никуда не деться.

– Ба-а-а, ну не начинай, пожалуйста…

– Посмотри-ка на неё! – искренне возмущается она, всплескивая руками. – Живот вон уже лезет, девка на сносях, а она всё вёдра неподъёмные от колонки таскает, будто двужильная!

– Ну а кто, скажи на милость, виноват, что по всей улице из-за ремонта водопровод третьи сутки как отключили? – пытаюсь я защищаться, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Не грязными же нам ходить предлагаешь, в баню-то не натаскав?

– Предлагаю родную старуху на всю улицу не позорить перед соседями! – немедленно, со своей фирменной скорострельностью парирует бабушка. – У меня руки, слава богу, ещё на месте, и спина покрепче твоей будет!

Я тихо фыркаю себе под нос, зная, что спорить с ней, себе дороже. Ведь у неё действительно всё ещё на месте. И жилистые руки, и быстрые ноги, и несгибаемый характер.

В свои семьдесят с хвостиком лет эта удивительная женщина способна мимоходом построить по струнке половину нашей улицу, вторую половину до отвала накормить горячими пирожками.

Но всё равно, сколько бы она ни шумела, я ни за что на свете не дам ей таскать эти тяжести, пока у самой есть хоть какие-то силы. Я сама со всем справлюсь, чего бы мне это ни стоило.

Аккуратно поднимаю полное ведро и осторожно, стараясь держать равновесие, иду по протоптанной тропинке.

Солнце уже начинает лениво клониться к горизонту, воздух пахнет скошенной травой. Где-то за покосившимся соседским забором протяжно мычит корова, курицы устроили очередной шумный скандал возле сарая, и почему-то именно здесь, посреди этой деревенской романтики, мне очень нравится.

Тихо и спокойно. Именно то, о чём я мечтала последние годы.

Наш старенький, заметно покосившийся от времени домик, казался сейчас самым безопасным местом на земле.

Он был родным до боли, ведь именно здесь прошло всё моё счастливое детство. Здесь вечно пахло бабушкиными пирогами с черникой, здесь покойный дед когда-то учил меня, испуганную, кататься на двухколесном велосипеде, здесь я впервые в жизни по-глупому влюбилась, плакала от обиды, смеялась взахлёб и просто жила.

И теперь… теперь мой собственный ребёнок, которого я ношу под сердцем, тоже будет бегать по этим тропинкам.

От одной только этой мысли, где-то в районе солнечного сплетения, становится неожиданно тепло.

Бабушка мою страшную новость о внезапной беременности восприняла тогда удивительно спокойно. Точнее, не совсем так, как я ожидала в самый первый день.

Она сначала молча перекрестилась на тёмную икону в углу, потом тихонько расплакалась, уткнувшись в край фартука, затем молча накормила меня наваристым борщом, после чего опять расплакалась, глядя на меня жалостливыми глазами.

А в самом конце, когда посуда уже была вымыта, она обняла меня за плечи и весомо заявила:

– Ну и хорошо, Наденька.

– Что же хорошего-то, ба? – со слезами спросила я тогда.

– Ребёнок — это всегда хорошо, это жизнь продолжается, – отрезала она.

– Ба, и ты меня даже ругать не будешь за то, что без мужа, в подоле принесла?

Она только махнула своей сморщенной рукой в сторону окна:

– Мужики, они, внученька, сегодня есть, а завтра приходят и уходят как дым, а вот дети наши всегда с нами остаются.

И на этом весь наш сложный вопрос был закрыт раз и навсегда, без упрёков, расспросов и копания в чужом грязном белье.

Я невольно улыбаюсь этим воспоминаниям и, вернувшись к реальности, подхватываю очередное пустое ведро возле ржавой железной колонки. Сегодня нужно обязательно натопить баню, а значит, чистой воды потребуется много.

Я уже привычно наклоняюсь всем телом за металлической ручкой ведра, когда чья-то другая рука вдруг мягко перехватывает её на долю секунды раньше меня.

Мужская... И очень знакомая...

Я машинально вскидываю голову и… так и замираю с полуоткрытым ртом прямо посреди пыльной дороги.

Потому что прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки от меня, стоит Егор.

Из плоти и крови, собственной персоной.

Такой же высокий, сильно осунувшийся и как будто даже похудевший на пару размеров. Рваный шрам на щеке из-за этой худобы стал как будто еще заметнее, а под глазами залегли темные тени.

Мой судорожный взгляд растерянно скользит по его лицу, по этим упрямым губам и глазам…

Господи, эти серые, пронзительные глаза я бы узнала из тысячи, где угодно, даже через сто лет разлуки и забвения.

Несколько бесконечных секунд мы просто неподвижно стоим на тропинке и смотрим друг на друга, словно оба до смерти боимся неосторожным движением спугнуть этот хрупкий момент.

– Нашёл... – негромко выдыхает он наконец.