Глава 21.

Когда в дверь стучат, я даже ни на секунду не удивляюсь, потому что за последние сумасшедшие месяцы в мою исковерканную жизнь стучатся исключительно проблемы.

Открывая замок, я мысленно уже готовлюсь увидеть на пороге очередного курьера с казёнными документами, ушлого юриста с новыми финансовыми претензиями или хмурого следователя из военной прокуратуры.

Но на пороге моей квартиры стоит Ника, и выглядит она в этот раз настолько непривычно и жутко.

Сколько я её помню, Ника всегда невероятно яркая, шумная, привлекающая к себе всеобщее внимание и до безумия уверенная в собственной непогрешимости.

Она сохраняла этот победоносный вид, даже когда откровенно и грязно врала мне в лицо, даже когда устраивала истеричные скандалы на глазах у соседей и даже когда пыталась шантажировать меня будущим нашей дочери.

Сейчас же передо мной стоит совершенно другая женщина. На её лице нет ни грамма привычного макияжа, волосы кое-как стянуты на затылке в небрежный узел. Под глазами залегли глубокие тёмные синяки от хронической бессонницы, а в самом взгляде появилось какое-то жуткое, потухшее выражение. Словно за последние несколько недель судебного ада она разом постарела лет на десять, растеряв весь свой хищный лоск.

– Можно войти? – тихо, почти шёпотом спрашивает она, несмело переступая с ноги на ногу, и в этом её надломанном голосе не осталось и следа от прежней спеси.

Я молча отступаю в глубь прихожей, давая ей дорогу, после чего она проходит в квартиру.

Она поднимает на меня глаза и без всякого предупреждения тихо спрашивает:

– Меня действительно посадят?

Я тяжело выдыхаю и честно отвечаю:

– Я не знаю. Сейчас от меня уже мало что зависит.

Она едва заметно кивает, будто именно этот сухой и неутешительный ответ и ожидала услышать от человека, которого сама же когда-то заживо похоронила ради государственных выплат.

– Ко мне сегодня снова следователь приходил, прямо на работу заявился, – глухо продолжает она, нервно терзая пальцами край своей куртки, пока я храню угрюмое молчание. – Сказал, что если они до конца докажут умысел и сговор, то это чистая уголовка.

В этот момент её голос заметно садится, наверное, впервые за всё долгое время нашего непростого знакомства.

– Егор… господи, мне так страшно, ты даже представить себе не можешь, как мне страшно, – вырывается у неё жалобно.

И вот тут, глядя на её трясущиеся плечи, мне впервые за всё время судов становится её по-настоящему жаль. Но жаль не как любимую когда-то женщину и даже не как мать моего единственного ребёнка. Мне жаль её просто по-человечески. Потому что этот её страх перед тюремной решёткой он абсолютно настоящий, почти животный. И такое невозможно сыграть или подделать ради выгоды.

– Я не хочу в тюрьму. Я просто не переживу этот этап, – шепчет она и судорожно закрывает лицо ладонями, горько рыдая. – Я не хочу оставить Аньку совсем одну, ведь у неё, кроме нас, никого на этом свете нет, и что с ней будет, если меня закроют на несколько лет.

Через пару минут, успокоившись, Ника опускает руки, смотрит на меня своими покрасневшими от слез глазами и обречённо произносит:

– Я ведь прекрасно понимаю, что после всего этого кошмара я тебе больше не нужна, и ты меня ненавидишь.

Я так и не нахожу в себе сил ответить на это утверждение, потому что врать ей в глаза в такой момент уже совершенно не хочется, да и никакого практического смысла в этом притворстве всё равно нет.

Ника горько и понимающе усмехается, вытирая слезы тыльной стороной ладони, и негромко добавляет:

– Вот видишь, ты даже спорить со мной не в состоянии, и это уже многое значит. Я даже эмоций в тебе никаких, кроме брезгливости не вызываю. Честно? Если бы мне кто-то полгода назад сказал, что я приду сюда, к тебе... я бы в глаза плюнула. Я бы никогда в жизни не пришла, если бы не это проклятое, позднее осознание, в какое именно дерьмо я вляпалась по самой уши. Я ведь не дура, Егор! И я не чудовище какое-то бездушное, как вы меня тут все выставить хотите перед следователем! Я просто хотела нормально жить. Это просто деньги... Обычные бумажки. Я же никого не убила и не уродовала! За что меня распинать?! Настоящие убийцы... те, кто людей пачками режут, они в тюрьмах столько же получают, сколько мне сейчас этот ваш прокурор шьёт! И что, я теперь из-за этих несчастных бумажек, должна буду несколько лет сидеть в одной камере с такими... с отбросами? С уголовницами, которые человеческого языка не понимают? Ты представляешь, что они со мной там сделают?! А что потом, Егор? Ты подумал, что со мной будет, когда я выйду оттуда?! С волчьим билетом, с клеймом зэчки, постаревшая, с сорванным здоровьем, без гроша за душой... Да лучше вообще не жить! Слышишь?! Лучше прямо сейчас в петлю или под поезд, чем так...

Ника выпрямляется, глубоко и шумно вдыхает, словно заставляет себя силой собраться с духом и вернуть хотя бы видимость прежнего самообладания. Человек, который всю жизнь привык выкручиваться, а теперь пришёл договариваться на моих условиях.

– Я готова на любые твои условия, Егор, – твердо произносит она. – Какие угодно, только не доводи это дело до тюрьмы.

Я долго, не отрывая взгляда, смотрю на неё, пытаясь разглядеть за этой внезапной покорностью очередное двойное дно.

– А если честно? Ты сейчас хоть немного раскаиваешься в том, что натворила, или тебе просто до усрачки страшно оказаться на нарах?

Ника опускает взгляд на свои сцепленные пальцы, и молчит, наверное, секунд десять.

– И то, и другое.

И это звучит настолько искренне, что я ей верю.

– Я клянусь тебе, я никогда не думала, что всё это зайдет так далеко и закончится такой катастрофой, – тихо добавляет она.

– Ну а как ты думала? На что рассчитывала?

– Я думала, что ты просто не вернёшься. Все так думали. А значит, никто бы и никогда не прикопался. В штабе же были фотографии с места... Ну где ты был. Жетон твой передали. Шансов-то у тебя практически не было. Говорили, что вроде и останки какие-то были. Но с экспертизой всё тянули. То забрать не могли, то еще что-то, а потом мне помогли и всё решилось....

Отвожу взгляд в сторону окна.

– Я ведь на паблики все подписалась, меня в чаты к женам и матерям добавили. И вот там я стала часто обитать. Сначала это были просто разговоры, глупые жалобы на нехватку денег и туманные перспективы. А потом в нашей там появился человек, который крутился в этих ведомственных кругах и вскользь сказал, что может помочь всё оформить. Сказал, что ребенок имеет полное право на поддержку, что государство эти миллионы всё равно спишет по общим статьям, и вообще, что таких случаев сейчас полно, никто и проверять не станет. Потом появился еще один посредник, уже из юристов, – продолжает она, качая головой, словно сама не верит в то, что говорит. – Потом пошли бесконечные документы, липовые архивные справки, частные консультации, первый гражданский суд… Я клянусь тебе, я сама не заметила, как по уши влезла во всё это дерьмо и пути назад уже не было.

Тут она, надо признать, была абсолютно права, ведь именно так обычно в жизни и происходят самые страшные преступления. Никто не просыпается утром с мыслью стать матерым уголовником.

Всё начинается не с одного большого греха, а с десятка мелких, компромиссных решений, каждое из которых в отдельности кажется почти безобидным, пока колеса этой машины не провернутся и не станет слишком поздно.

– Хорошо, – говорю наконец. Ника резко вскидывает голову, ловя мое слово как спасательный круг: – Я скажу тебе, что мы будем делать дальше.

В её потухших, измученных глазах загорается настоящая надежда:

– Правда? Ты поможешь?

– Да.

Я тоже уже ужасно хочу закончить этот ад, раз и навсегда отрезать от себя эту грязь и суды.

– Я посоветуюсь с юристом, но думаю условным сроком можно будет отделаться. Ты не рецидивистка, раскаешься, поможешь активно следствию. И самое главное вернёшь всё, что у тебя осталось из тех денег. Когда увидят, что ты уже гасишь свой долг, смягчат наказание, я думаю.

– Хорошо. У меня есть часть суммы, я спрятала эти деньги нам с Анькой на чёрный день. Не всё там, конечно, мы ведь успели купить кое-что, но то, что осталось я отдам.

– Отдашь. А остальное будешь выплачивать государству постепенно, сколько бы лет на это ни ушло.

– Хорошо, я согласна. А ты сам? Что будешь делать дальше?

– Уеду. Я ужасно устал от бесконечных судов, от взаимных обвинений, от твоих вечных истерик и разборок. Я устал от тебя, устал от этой квартиры и, если честно, от самого себя в этой роли мстителя. Поэтому эта государственная квартира останется вам с Анькой.

Ника буквально цепенеет, приоткрыв рот:

– Что? Ты отдаешь нам квартиру?

– Да, я всё равно в ней жить не собираюсь, меня от этих стен воротит. Считай это моими алиментами на годы вперед. На будущее Ани. Слышишь меня? Только на неё, не на тебя. Я оформлю всё через юристов, как положено.

Глаза у Ники вдруг подозрительно блестят от подступающих слез, и она подаётся вперед:

– Егор… Господи, спасибо тебе, я…

– Не надо, – я резко поднимаю руку, останавливая этот поток запоздалой благодарности. – Это всё я делаю для Ани. Она не виновата, что вот так у нас всё сложилось. Пусть у девчонки всё будет не так, как у нас.

– А как же мы с тобой?

– Никаких. «Нас» больше нет и никогда не будет. Я говорю тебе прямо. Я сейчас не испытываю абсолютно ничего к тебе, кроме глухого равнодушия, да и… к этому ребенку тоже. Я не чувствую себя отцом, понимаешь? И не хочу, чтобы она ко мне привязывалась, а я к ней.

– Я знаю и всё понимаю. Не дура..

– Но если Ане когда-нибудь действительно понадобится моя помощь, то я помогу, – глухо отрезаю. – Но жить и общаться с вами я не буду.

Она закрывает глаза буквально на секунду, собирая в кулак остатки сил. Мы оба наконец-то, сквозь пепел и судебную грязь, отчетливо поняли, что никакой настоящей любви между нами никогда не было, одна лишь глупая ошибка молодости, а вот её тяжелые последствия нам обоим придется нести на своих плечах до самого конца жизни.