Глава 18 · Сарен

— Ты не спишь? — Элсин, как обычно, в своей манере задаёт вопрос, на который и так знает ответ.

Я в медицинском отсеке, потому что здесь нет Теи, а находиться там, где её нет, — это единственная форма самодисциплины, что у меня осталась.

— Я сплю, когда Тея рядом. Не сплю, когда её нет. Понимай как хочешь.

— Я пойму это как истину, — пожимает плечами Элсин, откладывая ступку с мазью. — Разлука начинает сказываться на тебе физически. Ты чувствуешь это: боль, когда она всего в двух палубах от тебя, то, как твоё внимание тянется к ней, словно стрелка компаса. Это не слабость и не безумие. Это связь делает то, для чего и была создана: не даёт двоим истинным подвергать друг друга опасности из-за расстояния и невнимания. — Он впивается в меня своими слабеющими глазами. — А самое опасное — бороться с этим. Связь, принятая лишь наполовину, — худшее из двух зол: есть нужда, но нет ни капли стабильности. Ты застрял на полпути, Сарен, и именно это превращает тебя в того, кем ты боишься стать.

— В собственника, — горько усмехаюсь я. — Я впечатал контрабандиста в стену лишь за то, что он коснулся её руки.

— Тогда перестань морить эту связь голодом, накорми её, и увидишь, как клыки спрячутся обратно. — Элсин произносит это сухо, и я почти смеюсь, что удивляет нас обоих.

После я нахожу Алтею в камбузе и, вместо того чтобы держаться на почтительном расстоянии, сажусь напротив неё с миской той самой невкусной похлёбки, какую едят все, и мы делим трапезу, как двое самых обычных людей. И это самое пугающее из всего, что я делал за последние годы.

— Расскажи о чём-нибудь, чего ты хотела, — прошу я. — До того, как Армстронг научил тебя не хотеть.

Тея задумывается, а после отвечает:

— Дверь, которая запирается изнутри, — вот и всё. Вся моя мечта. Комната, которая принадлежит только мне, с замком, ключ от которого есть только у меня, — где никто не мог бы решать, что со мной делать, пока я сплю. — Она смотрит на похлёбку. — Глупая мечта.

— Это самая неглупая мечта из всех, что я слышал, — заверяю я. И раз уж она поделилась своей мечтой, я делюсь своей, о которой никогда не говорил вслух: — Дети, которые вырезают узоры ради красоты, а не в знак скорби. Поколение, которое не знает вкуса голода. Раньше я думал, что желать такого — значит оскорблять память всех, кто умер, так этого и не дождавшись. — Я кручу миску в руках. — Ты заставляешь меня думать, что всё как раз наоборот.

Алтея тянется через стол и переплетает свои пальцы с моими, и на одну вахту корабль перестаёт казаться местом, где мы просто ждём своей смерти. Он становится домом, в котором двое существ узнают желания друг друга.

И поскольку это так, я позволяю себе — хотя бы на один приём пищи, на один отрезок времени — перестать слушать холодный голос, не умолкающий с момента выхода из релейной комнаты, голос, который знает, что кто-то из тех, кто делит со мной пищу и стол, раз за разом выдаёт нас тьме, и я всё ещё не ведаю, кто именно. Позже я заплачу за эту тишину. Каждый капитан в конце концов платит за каждую минуту покоя. Но на время этой трапезы я решаю, что цена оправдана, и позволяю Тее заполнить собой пустоту, в которой обычно гнездится тревога.