Глава 1 · Алтея

Стрельба начинается ещё до того, как я успеваю выбраться из ряда складов утильсырья, и Пелл падает, не успев сделать и шага.

Я не останавливаюсь. С самого детства мне приходилось видеть, как гибнут люди в доках Армстронга, и я усвоила одно простое правило, которое помогало мне оставаться в живых: «Оплакивай позже, в свободное время — если, конечно, доживёшь до него». Поэтому я оставляю Пелла и бегу — сквозь пар от лапшичных, мимо подпольных клиник и кучки беспризорников, которые разлетаются в разные стороны, как птицы. А позади неспешно идут коллекторы — им некуда торопиться. Они лучше меня знают этот ряд, половину которого сами и построили.

Пуля с импульсным зарядом прожигает стену на расстоянии ладони от моего уха. Я ныряю в технический лаз под Девятым доком, приседаю там, тяжело дыша, с горящими лёгкими, и роюсь в сумке в поисках кредитных чипов, которые, по словам Пелла, должны были там лежать, но вместо них пальцы нащупывают что-то тёплое.

Плоский чёрный клин, испещрённый узором, который ускользает от взгляда, стоит лишь попытаться сфокусироваться. Информационный накопитель. Не человеческой работы. Я перебрала тысячи единиц утиля, но ничего подобного не видела.

— Что ты подсунул мне в сумку, Пелл? — шепчу я. Он не отвечает. Он в сотне метров позади, с раскинутыми к потолку руками.

По крайней мере, это объясняет поведение коллекторов. Никто не станет убивать команду мусорщиков из-за металлолома. Убивают из-за вещи, которую внезапно захотели заполучить шесть синдикатов; вещи, за перевозку которой мне заплатили, даже не сказав, что именно я везу. А значит, я никогда не была курьером. Я была коробкой.

Сирены доков завывают всё громче. Сквозь решётку я вижу причалы: большинство из них тёмные, кроме одного. Там, в самом конце, притаился грузовой корабль с погашенными погрузочными огнями и корпусом, залатанным разномастными листами обшивки, — именно такой хлам портовые службы обычно оставляют гнить. Его швартовочные зажимы начинают раскрываться.

У меня нет плана получше. У меня вообще нет никакого плана. Я подгадываю момент, когда зажимы открываются, спрыгиваю на эстакаду и взбегаю по грузовому трапу, твердя себе, что мне нужен всего один прыжок — и я исчезну.

Трап герметично запечатывается за моей спиной. Вот что я должна была заметить: мёртвый корабль не может герметизировать трап.

Внутри коридора тепло. Тепло так, будто в нём живут и дышат. И стены здесь неправильные — обшивка из дюжины списанных судов, сваренная стык в стык. Там, где шов разошёлся, я вижу, что под ним: панель из бледного металла, покрытая резьбой по всей поверхности, — завитки, фигуры, лицо, искажённое невыносимой скорбью. Каким бы ни был этот корабль, он не наш.

Мне следовало бы застыть на месте. Вместо этого я наступаю на повреждённый шов, и полоса холодного голубого света пробегает по всей длине коридора, словно ярко вспыхнувшая вена.

Где-то впереди на свет реагирует голос — низкий, многослойный, на языке, которого я не знаю.

Я бегу, хотя на запечатанном корабле это бессмысленно, и убеждаюсь в этом, когда заворачиваю за угол и налетаю прямо на них.

Они огромные — это единственное, что успевает осознать мой разум, прежде чем отключиться. С серой кожей с чёрными прожилками, ростом выше люка, через который они вышли, с глазами, светящимися изнутри красным, как пламя в топке, видимое через заслонку. У одного из них рога, у другого — неправильно сросшаяся челюсть с торчащей костью. Ладони размером с мою голову смыкаются на моей куртке и отрывают меня от палубы. Существа спорят обо мне на этом скрежещущем языке, и мне не нужны слова, чтобы понять смысл. Тот, у кого сломана челюсть, хочет моей смерти. Женская особь со сломанным рогом постоянно повторяет один жёсткий слог, который звучит как приговор.

Они тащат меня по кораблю. Мимо новых резных панелей. Мимо камбуза, где на плите кипит кастрюля, и эта деталь — монстры и суп! — окончательно ломает мой мозг. Наконец меня втаскивают в помещение, которое, должно быть, является капитанским мостиком[1]: повсюду нагромождения лома и свисающие провода, а в самом центре — кресло.

Существо в кресле не встаёт, когда меня бросают к его ногам.

Он крупнее остальных. Чёрные волосы местами седые, два рога загибаются назад от висков, и на них по всей длине вырезаны те же скорбные линии. У остальных — глаза светятся. Его глаза находят мои и не отпускают, и в них нет ни голода, ни попытки оценить мою стоимость. Это взгляд того, кто только что обнаружил нечто, считавшееся всю жизнь лишь выдумкой, а теперь истекающее кровью на полу его корабля.

— Не надо, — хриплю я. Это единственное, на что мне хватает сил.

Он встаёт.