Глава 20 · Сарен

Когда раздаётся сигнал тревоги, которого я со страхом ждал несколько недель, я ещё ем, и в этом есть злая ирония: худший час моей жизни начинается с ложки, застывшей на полпути ко рту.

Йорек не выходит на связь. Охотники, которые выходят на связь, всё ещё хотят чего-то, о чём можно поторговаться; Йореку же нужна слава, а слава куётся на тех, с кем торговаться не принято. Его стая стремительно приближается под прикрытием бури; первый залп выводит из строя наши кормовые щиты, а второй вонзает абордажные капсулы в корпус — как зубы в запястье.

И вот они уже внутри моего корабля, и я становлюсь тем, в честь кого галактика дала нам наше имя.

Мне это не нравится. Истории врут, будто мы упиваемся этим. Я ни разу не упивался. Но я очень, очень хорош в этом, а мастерство — само по себе мрачная благодать. Я встречаю первую штурмовую группу в узком горле нижнего коридора, где их численное преимущество ничего не значит. Я не совершаю лишних движений, не знаю пощады, и когда Алтея выворачивает из-за угла с резаком для демонтажа в руке, она замирает как вкопанная, застав меня среди плодов моих рук.

Я вижу, как она видит это. Всё целиком. Каждую причину, по которой её учили убегать.

— За меня, — велю я, усилием воли удерживая голос ровным. И после одного удара сердца — всего одного — Тея делает шаг мне за спину, а не прочь, и этот единственный шаг ранит меня сильнее, чем любая доброта, которую она когда-либо проявляла.

Мы держим оборону. Это дорого нам обходится. К тому времени, как последняя капсула обезврежена, мы теряем товарищей, а корабль кровоточит из дюжины пробоин и теперь дрейфует: буря толкает нас к краю гравитационной ямы, которая сожмёт нас в точку света, если двигатель не оживёт. Кэйлис пытается его починить. Элсин тонет в раненых. А среди руин мостика Корра приносит мне то, что окончательно срывает покровы с этой ночи: восстановленные логи ретранслятора, показывающие каждую передачу, которая привела охотников к нам, одну за другой, и каждая была отправлена изнутри моего собственного корпуса.

На мостике воцаряется тишина перед лицом этой правды. Нас восемьдесят один, один из которых — предатель. Арифметика, которую я отказывался считать, была подсчитана за меня — в темноте, втайне, неделями.

Ваша выволакивает его перед экипажем, не позволяя сделать это мне — она знает, что я сделаю, если сам возьмусь за него. Терин не сопротивляется. Стоя среди обломков мостика, со своими загнутыми вперёд рогами, угольно-чёрной кожей и абсолютной уверенностью в своей правоте, он смотрит на меня и произносит:

— Я сделал это, чтобы спасти их.

И самое худшее, самое непростительно чистое и ужасное заключается в том, что какая-то глубоко запрятанная, заледеневшая часть меня прекрасно понимает, что он имеет в виду.