Глава 30 · Сарен

Потолок обваливается, и я не оставлю никого под этими обломками. Таково моё решение — первое, принятое не на основе холодных расчётов допустимых потерь.

Загрузка завершена. Архив, содержащий правду о моём народе, готовую покинуть это место, теперь находится в ядре и трёх резервных копиях, созданных Кэйлисом. Прежний Сарен — тот, кто каждый день своей жизни словно ходил по гробнице, ожидая, когда крышка захлопнется, — уже торопился бы обратно на корабль и счёл бы любую смерть позади всего лишь платой за правое дело. Я слишком долго нёс это существо внутри себя, а теперь оставляю его здесь — среди пыли и забвения хранилища.

Я возвращаюсь в разрушающийся город и вытаскиваю членов своего экипажа, одного за другим: молодого, придавленного рухнувшей балкой, освобождаю рывком, издавая звук, от которого у всей галактики кровь стынет в жилах, и выношу на руках; старика, отрезанного обвалом, откапываю голыми руками, ведомый решением больше не позволить отнять у нас ни одного имени ради тех, кто всё равно никогда не станет нас оплакивать.

Команда видит, как действует её капитан: видит, как я поднимаю тяжёлую балку, придавившую юнца, издав при этом самый душераздирающий звук, которому меня научила галактика, и выношу раненого; видит, как голыми руками прокладываю путь через завал к старику, уже смирившемуся со смертью, и отказываюсь это допустить; видит, как снова и снова возвращаюсь в здание, буквально пытающееся нас похоронить, ради тех, кого прежняя арифметика выживания записала бы как «допустимые потери» и оставила бы погибать.

Мой клан шёл за мной одиннадцать лет, искренне веря, что их капитана ничто не сдвинет с места. Теперь они следуют за мной, потому что увидели, что я могу быть другим, — а за капитаном, которого можно переубедить, легко отправиться куда угодно, а не только в могилу.

Дважды под нами проваливается пол. Дважды мы теряем кого-то в непроглядной бездне, и я чувствую каждую потерю так, словно в тот самый миг на моём сердце выжигают чьё-то имя, но не останавливаюсь, ведь остановка — самый верный способ увеличить число погибших. Экипаж замечает и другое: их капитан будет горевать позже, тяжесть этого груза ляжет на его плечи после, но он не отдаст ни одной живой души ради того, чтобы позволить себе роскошь оплакивать потери сейчас. Думаю, это первый урок того, каково это — идти за капитаном, который решил, что его народ должен выжить. Команда, годами следовавшая за мной в пустоту, веря в мою непоколебимость, теперь идёт следом по обратной причине, и мы движемся быстрее страха, потому что больше не спасаемся бегством от смерти. Мы несём то, что стоит дороже наших жизней, — в этом и есть разница, которую чувствует мой экипаж.

Йорек настигает меня у пролома вместе с уцелевшими бойцами своего отряда — разумеется, он не мог позволить охоте завершиться без личного участия. Он состоит из одной лишь аугментации[7] и высокомерия; он силён, и на короткий миг в сгущающихся сумерках исход боя становится по-настоящему непредсказуемым. Йорек сражается так же, как охотится: громко, самоуверенно, жаждая той ярости, что обещали ему легенды, того монстра, которого он мог бы усмирить. Но я не отвечаю ему яростью. Я противопоставляю ему терпение существа, которому есть ради чего возвращаться домой, а терпение — это единственное оружие, с которым Йорек так и не научился бороться.

Между нами обрушивается балка, и охотник теряет полсекунды, отпрянув. Я не отшатываюсь. Эта полусекунда — та самая разница между охотником и тем, кто защищает своё будущее; и это последний урок, который усваивает Йорек.

И тут он допускает свою последнюю ошибку: ищет добычу, а добыча у него за спиной. Алтея волочит раненого к шлюзу, и те полсекунды, на которые взгляд Йорека задерживается на ней, я трачу на то, чтобы расправиться с ним. Я делаю это без лишних эмоций, как и всегда в подобных случаях, только на этот раз — не ради выживания, а ради будущего, о котором впервые осмеливаюсь мечтать.

Мы бросаемся к «Пустому уделу» и стремительно оставляем умирающий город позади, проходя сквозь брешь в его обороне, которую расчистила для нас Тея. Конструкции рушатся и складываются внутрь самих себя у нас на глазах — целая погибшая цивилизация отвешивает свой последний поклон во тьме.

Когда мы оказываемся в безопасности, я собираю экипаж в длинном трюме, среди резных стен, и открываю им правду. Всю правду целиком. Мы не пали — нас низвергли.

Я наблюдаю, как триста лет наследуемого позора проходят через десятки лиц и превращаются в то, чего я прежде не видел на кораблях Жнецов: не совсем в надежду. В её более суровую сестру — ту, что предшествует надежде и делает её возможной, — в решимость бороться за будущее.

Затем, на глазах у всех, я подхожу к Алтее, беру её покрытую шрамами руку в свои ладони и прошу её — не как капитан, не как связанный узами, а как мужчина, который наконец выбрал жизнь и хочет, чтобы эта женщина разделила с ним её остаток, — остаться со мной.