Глава 33 · Алтея

Даксира не открывает огонь. Это первое, что подсказывает мне, насколько сильно ей нужно то, что мы везём: женщина, за спиной которой целый флот, а на прицеле — искалеченный корабль, начинает с переговоров, а не с залпов.

Её лицо заполняет экран мостика — невозмутимое, изящное; кибернетическая линия челюсти ловит свет, а бледно-голубой глаз смотрит на Сарена так, будто он — столбец цифр, который она уже успела сложить. Позади неё, на тактической панели, её корабли веером расходятся у входа в мёртвую зону, перекрывая нам единственный путь домой. Шесть целых кораблей против одного нашего, едва удерживающего воздух внутри!

— Капитан, — произносит Даксира почти ласково. — Из-за вас я понесла огромные убытки и потеряла незаменимого охотника, но я даже не злюсь, потому что вы выполнили за меня всю разведывательную работу. Вы нашли архив. Активировали город. Осталось только забрать своё. — Её губы изгибаются в лёгкой улыбке. — Вот моё предложение, и оно щедрое, потому что я устала, а вы мне интересны. Отдайте мне архив и курьера, и я позволю вашему жалкому вымирающему клану уползти во тьму и сдохнуть, когда вам будет удобно. Откажетесь — и я заберу всё: данные, человека, корабль, — а ваш экипаж умрёт сегодня, а не завтра. Выживание, капитан, — единственное, в чём ваш вид всегда был хорош. Постарайтесь проявить мастерство и сейчас.

На мостике тишина. Я вижу, как её слова действуют на команду — тот самый древний, глубинный инстинкт, на который она давит (арифметика, в которую верил и за которую умер Терин), трёхсотлетний рефлекс: ставить следующий вдох превыше всего остального. Вижу, как некоторые из них колеблются. Когда-то я бы тоже колебалась. Одна жизнь и стопка старых записей против десятков дышащих существ — тут и думать не о чем.

И вдруг до меня доходит, что Даксира только что выдала, сама того не желая.

— Она боится, — заявляю я в тишине, достаточно громко, чтобы услышали на всём мостике. Все смотрят на меня. — Послушайте её. У неё шесть кораблей, у нас — один, а она всё ещё торгуется. Она могла открыть огонь в ту же секунду, как зажала нас в тиски, но не стала. Потому что взрыв уничтожит архив, а ей этого нельзя допустить — ей нужно, чтобы он остался цел, чтобы она могла похоронить его там, где он будет лежать вечно. — Я подхожу к креслу Сарена. — Даксира боится не технологий. Она боится, что правда выйдет наружу. Что бы ни было в этих записях, оно не просто очищает ваше имя — оно выносит ей приговор. Ей и тем, на кого она работает, и этот список настолько длинный, что она пролетела через всю карту до самого края, чтобы лично убедиться, что всё останется в тайне.

Выражение лица Даксиры не меняется, и это доказывает мою правоту. Когда растёшь в таких условиях, как я, учишься читать отсутствие эмоций как самый верный признак.

Сарен поднимается с кресла. Он не смотрит на экран. Он смотрит на свой клан, на вырезанные на стенах имена, на меня.

— Она предлагает вам выживание, — сообщает капитан на общем языке, чтобы Даксира слышала каждое слово. — Я предлагал вам выживание одиннадцать лет. Это всё, что я когда-либо вам предлагал, и я ошибался, думая, что этого достаточно. Сегодня я предлагаю вам кое-что другое. — Он кладёт ладонь на ближайшее вырезанное имя. — Причину. Мы не пали сами. Нас столкнули, и те, кто это сделал, сейчас слушают нас на этой частоте, дрожа от страха перед восьмьюдесятью мародёрами на разбитом корыте, потому что мы держим единственное оружие, которое они так и не смогли уничтожить: то, что произошло на самом деле. Я не променяю это на ещё одну тихую смерть. Лучше мы закончим громко и честно, чем проживём ещё год, оставаясь той ложью, которую они из нас слепили.

Мгновение — тишина. Затем Ваша делает шаг к капитану. Потом Кэйлис. Потом Корра, старые бойцы и молодёжь, пока весь мостик (да и весь корабль, понимаю я, глядя, как загораются внутренние индикаторы палуба за палубой) не делает свой выбор, и никто из них не выбирает сдаться.

Даксира вздыхает — как женщина, разочарованная бестолковым учеником.

— Что ж, громко, так громко, — ухмыляется она, обрывает связь, и её флот приходит в движение.

Когда связь обрывается и единственным звуком остаётся гул корабля, готовящегося к своей шумной гибели, один из ветеранов подходит к капитанскому креслу — тот, кто служил с Сареном ещё до того, как я появилась на свет, чьи рога стёрлись до обрубков, а голос несёт в себе тяжесть каждой битвы, которую он пережил. Он не оспаривает приказ. Ему просто нужно спросить об этом вслух, ради всех остальных.

— Нас восемьдесят, капитан, — тихо говорит старик. — Если честно… стоит ли она восьмидесяти наших жизней?

Сарен не вздрагивает и не лжёт — только поэтому его слова имеют вес.

— Нет, — отвечает он. — Это не стоит восьмидесяти наших жизней. Ничто не стоит. Именно поэтому они смогли сделать с нами то, что сделали: всегда находился кто-то, готовый назвать наши жизни «допустимой ценой», «справедливой платой», «разумным обменом». Я был этим кем-то. Одиннадцать лет я стоял там, где сейчас стоите вы, занимался этой арифметикой и называл это командованием. С меня хватит. Мы не отдадим восемьдесят жизней за архив. Мы потратим столько, сколько потребуется, чтобы перестать быть теми, чью жизнь можно купить за бесценок — кем угодно и когда угодно. Между этими двумя вещами есть разница, и сегодня ночью я хочу, чтобы каждый из вас прочувствовал её всем своим существом.

Старый вояка долго смотрит на него — на капитана, который десять лет учил его достойно принять смерть, а теперь просит сделать нечто куда более трудное, — затем один раз ударяет кулаком по палубе — этот старый жест, означающий согласие и принятие присяги, — и без лишних слов возвращается на свой пост. Больше никто не задаёт вопросов. Не потому, что страх покинул корабль (я чувствую его вкус в переработанном воздухе, густой, как дым), а потому, что их капитан спустился в этот страх, встал рядом с ними и не стал делать вид, что не боится. И теперь я понимаю: только это и превращает напуганных людей в храбрецов.