Глава 34 · Сарен

Я произнёс сотни речей перед сотнями сражений, и в каждой из них звучало одно и то же обещание, облечённое в разные слова: умереть достойно. Это единственное обещание, которое когда-либо мог дать капитан Жнецов. Сегодня я отказываюсь от него.

— Сегодня мы не будем умирать достойно, — сообщаю я экипажу по всем каналам сразу, пока рулевой выжимает из наших израненных двигателей всё, на что они ещё способны. — Одиннадцать лет я требовал от вас этой жертвы, и вы всегда находили в себе мужество исполнить мой приказ. С меня хватит. Сегодня я прошу, чтобы вы сделали кое-что посложнее. Я хочу, чтобы вы сражались как народ, который намеревается выжить, — как будто будущее реально, как будто в нём есть дочери, как будто песни из того архива будут петь те, кто ещё даже не родился. Сражайтесь так, словно вы в это верите. Я знаю, это единственное, чему я вас никогда не учил. Я и сам только учусь. Мы освоим это под огнём — так, как наш вид учился всему остальному.

Это вряд ли сработает. Экипаж не может избавиться от трёхвекового фатализма[8] за одну вахту. Но они неделями наблюдали, как человек переставал их бояться, как капитан превращался из памятника в живого мужчину, как мёртвый мир запел среди руин, — и где-то в глубине души почва ушла из-под ног у каждого из нас. Моей речи не нужно вести их далеко: они уже сдвинулись с места.

Алтея встаёт рядом с моим креслом, словно это место создано специально для неё, и, возможно, так оно и есть; может, рядом с каждым капитанским креслом есть пустое пространство, которое капитан всю жизнь старается не замечать.

— Передающая антенная решётка, — сообщает она, переходя на деловой тон. — Мы с Кэйлисом можем пустить архив через передатчик дальней связи. Если я права насчёт того, что защищает Даксира, то, как только сигнал уйдёт в эфир, причина её пребывания здесь изменится. Выиграй мне время, и нам не придётся выигрывать битву. Нужно лишь продержаться до того, как правда выйдет наружу.

— Значит, такова и будет наша цель, — соглашаюсь я. — Не корабли, а сигнал. Всё, что у нас есть — всё до последней капли, — мы потратим на то, чтобы прикрыть решётку.

Мы переходим в наступление. «Пустой удел» не должен уметь сражаться; как ни крути, это просто «дохлое корыто» с двигателями. Но у корабля, собранного из обломков трёх столетий войны, есть преимущество перед безупречным, отлаженным флотом Даксиры: в нас нет никакой логики, а невозможно предсказать то, что невозможно просчитать. Мы налетаем на них сбоку и под неправильным углом, выпуская плазму в качестве оружия и используя обломки как щит, сражаясь так, как Алтея читает обломки: точно зная, какая часть умирающей махины вот-вот убьёт тебя, и просто избегая её.

Мы получаем удары. Страшные удары. Целая секция нижней палубы погружается во тьму и безмолвие, и я заставляю себя не считать, кто там был, потому что нет времени, потому что подсчёт — это горе капитана, а капитан не может позволить себе горевать хотя бы час.

Ваша управляет орудиями как женщина, возвращающая долг, просроченный на три столетия. У неё нет шансов на чистые попадания — их корабли быстрее и целее, а наш не обладает ни тем, ни другим, — поэтому она прекращает охоту за головами и начинает охоту за ресурсами, целясь по корпусам двигателей, антеннам сенсоров и тем уязвимым местам, которые военный корабль боится потерять, вынуждая каждый из шести вражеских судов сосредоточиться на нас, а не на передающей установке.

— Заставь их дорого заплатить, — попросил я её в начале битвы, и она восприняла эти слова как священное писание.

Один из фрегатов Даксиры отваливает, теряя атмосферу и наполовину ослепнув, и звук наших орудийных расчётов — это крик народа, только что вспомнившего, что победа — это то, что может случиться и с ним.

Это длится недолго. Враги приспосабливаются; дисциплинированный флот всегда подстраивается, а дисциплина притупляет отчаяние, если дать ей время. Луч с флагмана проходит вдоль нашего хребта и сносит спинную решётку[9] — не передатчик (боги утиля смилостивились ещё на одну минуту), но достаточно близко, чтобы Кэйлис прокричал в коммуникатор, что мы потеряли треть оставшейся мощности. Корра затыкает пробоину, упираясь спиной в прогибающуюся обшивку, пока пена не застывает; а когда его оттаскивают, его руки изувечены, но он смеётся сквозь боль, потому что жив, потому что мы всё ещё в игре, потому что — впервые в жизни! — вместо того чтобы спасаться бегством, он бросается в самую гущу.

Я увожу нас к руинам мёртвого города, на кладбище обломков, которое нанесла на карту Алтея, и безупречные корабли Даксиры брезгливо обходят руины стороной, как и положено всему чистому, и эта заминка дарит нам ещё минуту, а сегодня минута стоит целого мира.

Алтея, стоя рядом со мной, называет следующий вектор раньше, чем я успеваю его запросить, оценив состояние нашего умирающего корабля и вражеского одним взглядом. Где-то среди шума и пламени я вдруг осознаю, что сражаюсь вовсе не за то, чтобы умереть достойно. Впервые в жизни я сражаюсь так, как Тея учила меня читать камни и обломки: ищу тот единственный узкий путь, что позволит нам выбраться живыми, когда мы окажемся на той стороне. Это чувство куда страннее, чем любой страх, что я знал прежде. Это надежда с лицом воина, и она делает меня быстрее, а не медленнее, — и это последнее, что могли бы во мне воспитать триста лет скорби. Корабль стонет. Мой экипаж кричит в ответ, продолжая сражаться, и на этот раз в их криках нет отчаяния. Это вызов, который звучит почти так же, но означает прямо противоположное.

А в самом сердце этого хаоса, на передающей станции, человек склоняется над пультом, держа под кончиком пальца всю правду моего народа, ожидая той доли секунды чистого сигнала, которая позволит ей швырнуть триста лет замалчиваемых убийств в свет всех миров, которые будут слушать.