Глава 7

Спускаюсь к столу совершенно без настроения. Замечаю, что там, как всегда, накрыто заранее.

Татьяна Алексеевна давно взяла на себя миссию кормить нас по утрам перед работой, и мы с Мироном к этому даже уже привыкли.

Каждое утро, ровно к семи тридцати, стол сервирован на две персоны. Нарезана колбаса, сыр, сварена каша, сделан мой любимый творог, и разлит по чашкам чай.

Всё аккуратно, с любовью и с заботой. И сегодня, как всегда, я сажусь за стол, чувствуя смесь благодарности и вины за это.

Забота свекрови подкупает. Она могла бы спать до двенадцати, наслаждаясь своим пенсионным временем, но вместо этого встаёт рано, чтобы приготовить для нас завтрак.

Но сегодня это чувство благодарности смешивается с чем-то другим. Вспоминаю наш вчерашний разговор. Мои резкие слова, её обиженный взгляд. Становится стыдно.

Бросаю случайный взгляд на тонометр, лежащий на стуле. Он здесь не просто так.

Скорее всего, наша вчерашняя перепалка возбудила её нервную систему, и она почувствовала себя плохо.

Татьяна Алексеевна очень боится повторения инсульта. Она не раз говорила мне об этом, и я знаю, как сильно её пугает эта мысль.

Ёрзаю на стуле, чувствуя, как внутри нарастает чувство вины. Мало того что она из-за дочери переживает, теперь ещё и я добавила масла в огонь своими заявлениями. Мои слова и резкость — всё это, наверное, ударило по ней сильнее, чем я думала.

— Татьяна Алексеевна, доброе утро, — смотрю на неё выжидающе, пытаюсь понять её настроение.

— Здравствуй, Оленька, — она приветлива, словно вечером вчера и не было этого конфликта.

— Вам было плохо ночью?

— Немножко, — кивает грустно. — Ничего страшного.

Смотрю в свою тарелку, но аппетита всё нет. Понимаю, что должна что-то сказать. Что-то такое, что хоть чуть-чуть смягчит ситуацию. Но слова не идут.

— Татьяна Алексеевна, я вчера… может, была слишком резкой. Простите, если задела вас.

Она садится рядом и неожиданно начинает ласково гладить моё плечо.

— Ну что ты, деточка, какие пустяки. Ну кто не ссорится в семье? Не переживай. Покормлю вас, полежу немного, и всё пройдёт.

Вздохнув, Татьяна Алексеевна встаёт и начинает суетиться, желая угодить мне. Проверяет, насколько тёплая тарелка с кашей, доливает в чашку кипятка.

— Не надо беспокоиться, — настаиваю, чтобы она села. — Это лишнее!

— Надо, Оленька, надо! А чем мне ещё заниматься? Я люблю заботиться о близких, — вечная тема для разговоров.

Мирон, обсудив все свои дела с помощником, спускается к столу.

На фоне давления свекрови теперь и не знаю, когда стоит обсуждать помощь сестре и её переезда. Боюсь, случится настоящая катастрофа.

И нетрудно догадаться, кто будет виноватым во всех трагедиях, если они произойдут!

— Мама, почему тонометр лежит на стуле? Ты плохо себя чувствовала ночью? Почему меня не разбудила?

— Да, было дело, — вздыхает и кивает. — Давление скакнуло. Измучило оно меня совсем. Понервничаю хоть немножко, и всё, начинает скакать. Вот уж точно говорят: старость не в радость! А будить-то зачем? Ты же не врач!

— А что случилось? Из-за Риммы переживаешь опять? — не понимает происходящего Мирон. — Мам…

— Думаю, это, скорее всего, из-за нашего разговора вчера, — решаюсь сама признаться.

Я лучше сделаю это сама и причину сразу расскажу, а то, вдруг свекровь, когда я уеду, вывернет так, как надо ей, и мы с мужем снова поссоримся. А у нас, кажется, всё очень даже неплохо складывается, и есть шанс на нормальную семью.

— О чём вы?

— Ты задерживался. Я случайно услышала разговор Татьяны Алексеевны и твоей сестры и стала невольным свидетелем того, как твоя мама обещала, что в следующем месяце мы опять будем оплачивать ипотеки Риммы. Я сказала, что нам самим очень нужны будут деньги скоро.

Мой муж переводит на меня взгляд, слушает, не перебивает и хмурится.

— Интересно…

Вижу, что он зол. Но на кого, на меня или на маму, что она опять наобещала сестре?

Поглядываю на часы. Опаздываю.

Начинаю убирать со стола, но Татьяна Алексеевна перехватывает мои руки.

— Ничего не надо, деточка. Не переживай! Езжай на работу, а то опоздаешь.

На работе наступает полный аврал. Зашиваюсь в делах, потому что у меня сразу несколько сделок.

Мирон приходит последние дни очень поздно, но я не могу его дождаться и просто вырубаюсь. У меня нет сил ни на что, кроме сна. Читала, что такое бывает при беременности, и снова начинаю тешить себя надеждами.

На ходу между сделками сдаю длинный перечень анализов и жду результата.

Тему ипотечных долгов Риммы мы больше пока не поднимаем. У меня примерно три недели до следующего платежа.

Ставлю себе напоминалку в телефоне поговорить с Мироном.

Я верю, смогу убедить мужа, что нам самим могут скоро понадобиться деньги.

Но и с Татьяной Алексеевной надо будет поговорить теперь так, чтобы она больше не волновалась. Я несколько раз хотела написать ему сообщение на эту тему, но получалась целая «простыня», и я удаляла.

Лучше лицо в лицо. Надёжнее.

По СМС можно не так понять эмоции человека. А в нашем случае это очень опасно, и так по тонкому льду в отношениях сейчас шагаем на фоне конфликта из-за ипотеки его сестры и вопроса с переселением свекрови.

— Мирон, мне надо уехать дня на три в командировку, — набираю ему.

— Езжай, — чувствую в голосе равнодушие к моей новости, или, мне кажется?

Это «езжай» словно «езжай, наплевать».

— Мир, ты на что-то надулся, а я не заметила? — пытаюсь шутить. — Что случилось?

— Я дома был. С мамой разговаривал насчёт переезда. Сейчас еду на работу.

— Ох, зря, наверное. У неё и так давление было. Я забыла тебе сказать, чтобы ты повременил пару дней.

— Уже поздно. Разговор состоялся.

— Жаль, что без меня…

— Так лучше, Оль. Не хватало тебя ещё в это втягивать. Это моя мать и мои проблемы. Я сам должен пройти этот путь негатива и получить на свою голову ушат дерьма, что не ценю её заботу, и неблагодарный сын.

— И что? Получил? Или тебя пожалела, сказала, что ты не виноват, и это я тебя против неё настроила и потребовала переезда.

— Не так уж это и важно, — уходит о темы. Да, значит, так и есть. — Спросила только: «вы что, меня выгоняете?» и заплакала. Я предложил ей, если она боится жить одна, переехать к Римме, но она говорит, что не выдержит столь активных детей сестры. Замкнутый круг какой-то, — тяжело вздыхает. — Оль, у меня звонок в параллели. Скажи, только когда вернёшься.

— А, да, примерно три дня с дорогой. Мир, оно, может, и лучше, что я уеду. С мамой поговоришь ещё раз. Успокоишь, убедишь, что мы всё равно будем рядом, — подбадриваю его.

— Всё, Оль, отключаюсь. Пока.

Несколько минут сижу в прострации. Всё как-то… не так…

Обращаю внимание на часы, понимаю, что опаздываю. Не люблю ездить на дальние расстояния, но и от сделки отказаться не могу. Слишком хороший процент премиальных от неё.

Отложу эти деньги на Эко.

— Татьяна Алексеевна, здравствуйте, — я так надеялась, что днём её не будет дома, и мы не столкнёмся.

— Здравствуй, Оля, — сидит на кухне и даже не поворачивает ко мне лицо.

Обычно она более приветлива. Но сейчас я знаю причину такого поведения. Она обижена именно на меня.

Замечаю, что плечи у неё опущены и дрожат.

— Татьяна Алексеевна… — на попятную не пойду, но объясниться хочу. Мне тяжело уезжать с таким сердцем. — Мирон сказал, что разговаривал с вами насчёт переезда?

— Да, — кивает как-то обречённо. — Помешала я тебе, да? Вроде же нормально жили, Оля. Так я старалась для вас. Чтобы повкуснее было, посытнее, чтобы вещи чистенькие всегда, и в доме порядок.

— Я даже знаю, что сказать сейчас. Мне уезжать надо, но потом мы обязательно поговорим.

— Да о чём здесь говорить, и так всё ясно. Желание моего отъезда Мирон обозначил. И всё, что я не скажу, всё пустое. Кто меня услышит, если вы уже приняли решение? Я же понимаю, что по природе ночная кукушка дневную перекукует. Это про невестку и свекровку говорят в народе чаще. Слышала такое выражение?

— Нам просто надо всем жить раздельно. Кроме выражения про кукушку, есть ещё выражение, что родственников надо любить издалека.

— Ну, может оно так и есть…— встаёт тяжело со стула и хочет уйти. — Я уеду, не волнуйся. Езжай спокойно. На дачу съезжу, немного от берёзок силы наберусь и уеду. Я спокойно это приму, потому что за дочь сильнее переживаю. Здесь ещё волноваться не хочу.

Говорит спокойно и вроде даже не обижается.

Просто расстроена, и, наверное, разочарована. Во мне, как в невестке. В сыне… А в сыне больше всего, полагаю.

— Конечно, — стою в полной растерянности.

— Надеюсь, вы будете счастливы. Тебе помочь собраться?

— Нет, спасибо, я сама.