Глава 1 · Глух да глуп — два увечья

Мороз за ночь так прихватил окна, что узоры на них стояли плотные, слоистые, словно кто-то вырезал лес да реку прямо по стеклу. Варька, едва открыв глаза, сразу вгляделся в них — и облегченно выдохнул. Это был обычный иней, пушистый и беззлобный. Не тот, ледяной и скользкий, что иногда складывался в лик, будто кто-то дышал с той стороны на окно, припав лицом из ночи.

Печь выдохлась, угли под золой тлели лениво, и воздух был уже не ночной, а сыроватый, утренний. С запахом золы, вчерашнего хлеба и чего-то чужого — терпкого, лесного. Варька будто и не спал толком. Потянулся, высунул нос из-под кожуха и первым делом посмотрел туда, где вчера…

Порог был пуст.

Он соскочил с печи, босыми пятками ощутив шершавый холод половиц, и прошёлся по избе, всматриваясь в углы, будто перо могло само спрятаться за ухватом или лавкой. Нет. Ни пера, ни тени от широких крыльев под почерневшим потолком. И крюк для люльки у печи — голый, торчащий, как обглоданная кость. Казалось, на нём никогда никто не сидел.

— Не шарься, — сказала мать, не оборачиваясь. Она возилась у стола, крошила вчерашний хлеб в миску. — По половицам скрипишь, как старый дед.

— Это не я старый, а половицы твои, — буркнул Варька, Подошёл ближе, понизив голос до сиплого шёпота: — А где… птица-то?

— На охоту полетел, — ответила она спокойно. — На самой ранней заре. Я ещё лучину зажигала, а он уже крылья расправлял.

Мать замерла на миг, вспоминая, и добавила с уважением:

— Ох и мощный же. Как раскинется, вся изба будто меньше делается. Ветер от них ледяной, пахнущий небом. Чирк крылом — и в окно. Даже снежинки с рамы все осыпались.

— Ты видела? — спросил Варька, и в голосе его предательски звякнула зависть.

— Видела, — кивнула мать. — А ты бы тоже увидел, кабы не шлялся по ночам, как ходячий морок. И встал бы вовремя.

Он насупился, ковыряя ногтем занозу в столешнице.

— А перо… Тут, на пороге, лежало. Вчера. Большое такое. Мне нужно.

Мать хмыкнула.

— Нужно ему. Не было никакого пера. Если и было — постоялица, поди, прибрала. Не только тебе, видать, охота на красоту.

Варька сжал губы.

В груди неприятно тянуло — как будто его обманули, но так ловко, что и пожаловаться некому.

— Ладно, — мать обернулась наконец. — Хватит носом крутить. Сбегаешь к тётке Велимире, отнесёшь горшок. Там творог, сметана.

— Опять я… — вырвалось, хотя он знал — спорить бесполезно. Утро было испорчено окончательно.

— А кто же, — отрезала она, и в её взгляде мелькнуло что-то тяжёлое, чему Варька не мог дать имени. — Скажи, ночью опять плохо спал.

— Нормально спал, — буркнул Варька, отворачиваясь.

— Я тебя не спрашиваю. И смотри — к реке не подходи, помнишь?

— Не подхожу, — соврал он, подхватил горшок, впрыгнул в пимы и быстро выскользнул на улицу, на ходу всовывая руки в тулуп.

Холод обнял его сразу и без обиняков, впился иголками в щёки. Деревня под солнцем, редким и блеклым, как старое серебро, лежала притихшая, укутанная в сугробы. Дым из труб стоял столбами, не шелохнувшись. Снег скрипел под валенками с таким чистым, одиноким звуком, что стало не по себе.

Не успел Варька отойти от своего крыльца и десяти шагов, как из-за угла, будто по сигналу, высыпала ватага. Их было человек шесть. Впереди, разумеется, Ярем — рослый, с широким веснушчатым лицом, вечный заводила. Рядом вертелась рябая Улька, дочка кузнеца, с хитрющими глазёнками-щелочками. Остальные — Пашка, Сенька, братья Митричи — все смотрели на Варьку с тем особенным, жадным любопытством, какое бывает только у деревенских ребят, когда в их замкнутом мирке появляется щель, в которую заглядывает что-то нездешнее.

— Ага, Тень подо льдом! — крикнул Ярем, широко ухмыляясь. — Живой! А мы уж думали, ты там, под коркой, и остался!

— Сам ты под льдом, — огрызнулся Варька, пытаясь пройти, но его окружили плотным кольцом. Прозвище, которое он сам себе вчера выдумал, теперь жгло клеймом.

— Ну что, как твои постояльцы? — выпалила Улька, приплясывая от холода.

— А правда, что кречет? — хором выдавил Пашка, забыв про насмешки. Все шестеро замерли, выпучив глаза.

Варька медленно, для важности, переложил горшок из руки в руку.

— Кречет, — кивнул он, будто подтверждая очевидное. — Как пить дать. На руке у неё сидел. Весь — серебро да сталь. А клюв… — Варька щёлкнул пальцами, — как клещи кузнечные. Одним махом палец откусит.

Это было почти правдой, и оттого звучало жутко и убедительно.

— И она его не боится? — прошептал Сенька.

— Боится, — с важным видом сообщил Варька, делая паузу. — Только не она его, а он её.

Это было уже чистой воды сочинительство, но оно легло на благодатную почву. Ребята переглянулись.

— Как это?

— А так, — Варька оглядел их свысока. — У неё рукавица. Не простая. Такая… с шишками.

— С какими ещё шишками? — не понял Ярем.

— А с такими! — Варька показал на суставах своей рукавицы, хотя ничего подобного он не видел. Но ему важно было добавить волшебной детали. — Будто камушки вшиты. Тёмные. И когда она руку птице подставляет, он на эти шишки смотрит. И не шелохнётся. Будто… Будто кольцо на соколе.

Он где-то слышал, что соколов держат на привязи. Звучало внушительно.

— И… И говорила она что? — спросила Улька, уже без издёвки.

— Говорила, — многозначительно бросил он. — Сказала: «Волег, я тут одна управлюсь. А ты лети. Ты же скучаешь».

— Какой Волег? — опять переспросил Ярем.

— Кречета так звать, — снисходительно пояснил Варька. — У него имя человеческое. Потому он и не простая птица.

— И он что? — ахнул Пашка.

— А он… — Варька сделал театральную паузу, — он ей ответил. Не словами. А так… когтем по дереву: тук-тук-тук. Сначала часто, сердито. Потом реже. Согласился, значит.

— Врёшь, — сказал Ярем, но уже без прежней силы. — Не бывает такого, чтобы птицы отвечали. Ну, кошка там, собака, они что-то понимают еще. А птицы? Ну, нет.

Варьку обожгло. Рука сама потянулась за пазуху тулупчика.

— Вру⁈ — его голос взвизгнул от обиды и злости. — А это что⁈

Он сжал в кулаке ветошь и крошки, но для всех остальных в его руке было Сокровище.

— Перо она мне дала! От того самого кречета! На, смотри! — Он сделал резкий жест, будто вот-вот швырнёт им в лицо невидимую драгоценность, но в последний момент прижал кулак к груди. — Ага, щас! Схватите и убежите! Оно… оно не простое! Днём серебряное, а в темноте будто светится изнутри! Как гнилушка!

Улька замерла с открытым ртом. Пашка смотрел на его кулак с суеверным страхом. Ярем отступил на шаг, смущённый и побеждённый.

Варька, не дожидаясь вопросов, резко толкнул плечом Пашку, прорвал кольцо и зашагал прочь, не оглядываясь. Он нёс перед собой, как щит, горшок с творогом и свой сжатый, пустой кулак. Варька их победил, и теперь он шёл по деревне уже не как «Тень подо льдом», а как человек, у которого в доме живёт женщина, советующаяся с птицей, а еще у него в кармане лежит светящееся перо.

Но чем дальше он отходил, тем сильнее сожалел о том, что наговорил. Стыд гнал его вперёд, заставляя ускорять шаг, от своей же лжи, которая теперь пылала у него за пазухой фантомным жаром. Зачем он наврал?

Дом Велимиры стоял на отшибе, чуть в стороне от общей деревни, между краем сосняка и рекой. Небольшая, но крепкая избёнка, пропитанная не запахом щей и хлеба, как у них, а чем-то другим — сухими травами, воском и старой, тёплой древесиной.

Варька поскрёб валенком о скобу.

— Тёть⁈ Я это, от мамки.

— Заходи, заходи, — послышался из глубины голос — негромкий, сросшийся с тишиной избы.

Варька шагнул внутрь, и его обволокло тепло, густое и ароматное. Воздух здесь всегда казался гуще, словно настоян на полыни и памяти. Велимира сидела за столом у окна. Не старая ещё женщина, но какая-то… высохшая, будто вся влага из неё ушла в эти пучки трав, что висели под потолком. Пряла она. Прялка поскрипывала ровно, а в руках её рождалась не обычная серая нитка, а какая-то тёмная, воронёная. Словно руки Велимиры сами окрашивали пряжу в цвет зимней густой ночи.

— Ставь на лавку, — кивнула она, не прерывая работы. Глаза её, серые, как пепел, скользнули по нему, быстрые и всевидящие.

Варька поставил горшок. Знакомый ритуал молчания тянулся. Он уселся на краешек лавки, ждал. Наконец вспомнил:

— Мамка велела сказать… Ночью опять плохо спал. Только я не от того… Просто посмотреть хотел.

Прялка на миг замерла.

— Слышала, — проговорила Велимира, и её пальцы снова задвигались, вытягивая чёрную нить. — К вам девчонка прибилась перезимовать. С птицей.

— С кречетом, — кивнул Варька, чувствуя, как его враньё о шишках на рукавице и светящемся пере здесь, в этой тишине, кажется ещё более дурацкой выдумкой.

— Кречет… — Велимира протянула слово, будто пробуя его на вкус. — Это хорошо. Птица сильная. С неба. Может, прошибёт.

«Прошибёт что?» — хотел спросить Варька, но не решился. Велимира всегда говорила отрывками, и смысл надо было ловить самому, как рыбу в мутной воде.

— Мамка зря боится, — выдохнул он вместо вопроса, глядя в чашку.

— А то, — согласилась Велимира. — Ты что-то слышишь?

Варька насупился. Врать межмеженке становилось все сложнее. Но признаться в том, что слушал голоса из-под льда, тоже не собирался.

— Не, — мотнул он головой. — Откуда? Не спал, потому что перо хотел… кречета.

В ушах Варьки снова ожил вчерашний шёпот. Он сглотнул. В избе запахло мёдом и горечью — Велимира положила веретено, подвинула к нему глиняную чашку с тёмным настоем. Он взял, сделал глоток. Тёплое, липкое, вязкое. Варька знал, что сейчас будет, и от этого привычного ожидания у него засосало под ложечкой — каждый раз одинаково, а все равно не привыкнешь.

Пальцы, чёрные от пряжи, сложились в тугой замок, будто сжимая невидимый узел. Велимира смотрела не на Варьку, а сквозь него и стену, туда, к реке. И зашептала ровно, без колебания, вбивая слова в тишину, как гвозди:

— Не кость кости, а тень камня…

Голос её был неживой, ровный, будто читала с промерзлой земли. Не просила. Приказывала миру. Варька зажмурился, стараясь не слушать, как делал всегда, но сегодня слова впивались в него иглами.

— Не зов воды, а сон глухой…

В привычной паузе Варька услышал, как веретено скрипнуло против шерсти, и открыл глаза. Он никогда не замечал этого движения раньше. А может, так прежде и не было?

— Живую кость отцепи от мертвой…

Варька замер, чувствуя, как эти странные, рубленые слова встраиваются в тишину избы, становясь её частью. Казалось, от них в воздухе остаются вибрирующие следы, незримые, но прочные, как стальная проволока.

— Да не услышит она зова.

Велимира опустила глаза, и прялка снова, с тем же ровным скрипом, пошла по кругу, но Варька видел — её пальцы дрожали.

— На неделю хватит, — сказала она обычным, уставшим голосом. — Отчитывать к реке вечером пойду. А ты иди, — отпустила его Велимира. — Скажи матери — слово крепко держится, неделю точно не прошибет. Спите спокойно.

Варька поднялся, поставил пустую чашку на стол и, кивнув, побрёл к выходу, чувствуя себя щепкой, которую только что вытащили из глубокой, тёмной воды.

На пороге он обернулся.

— А… «Прошибёт» — это что? — не удержался Варька.

Она медленно подняла на него свои светлые, прозрачные глаза.

— Лёд, свет. Лёд прошибёт.

Варька выскочил на мороз, прислонился к бревенчатой стене и глотал воздух, пытаясь вытеснить из лёгких густой запах полыни.

Не ходить к реке, так и мамка все время говорила. Чего же не ходить, не объясняла. Всё с Варькой тетешкалась, как с маленьким. Только и велела: то делай, это не делай, а в разъяснения не пускалась. После того, как батя пропал, она иногда такая странная становилась. Словечки жуткие кидала, да и смотрела на Варьку с таким странным прищуром. Будто не он это перед ней, а какой-то блазень непонятный.

Не то чтобы ему прямо так хотелось пойти к реке, особенно после вчерашних голосов жутковато было, но и любопытно тоже. Велимира сказала: лёд прошибет. А если кречет, птица с неба, прямо сейчас этим занимается — прошибает, — так что же, Варьке в стороне стоять, как дураку бестолковому?

И не на реку он пойдёт, а так, по бережку прогуляется. Тем более изба Велимиры почти на самом склоне этого берега и стоит. Что ж не посмотреть, раз уж совсем рядом? Одним глазом глянуть из-за ёлки, так, для порядка.

Он поплёлся вниз по тропинке, утоптанной в снегу, к знакомому изгибу. И в самом деле…

У Варьки перехватило дух, когда он, еще не выбравшись из-за частокола голых ольшаников, увидел невысокую фигурку прямо там, на льду, недалеко от берега, у самой кромки тёмной, незамёрзшей полыньи.

Крада стояла лицом к реке, словно пыталась там что-то разглядеть или услышать. Тусклый зимний свет ложился ей на плечи ровно, будто она сама его выбирала. Волосы были заплетены небрежно, тулуп накинут кое-как, но стояла она всё равно прямо, крепко, как вкопанная.

Кречета рядом не было.

Варька шагнул вперёд, нарочно хрустнув снегом, сделал вид, что поправляет рукавицу, и окликнул, стараясь, чтобы голос прозвучал бойко и небрежно, как у Ярем:

— А твой… — кивнул куда-то вверх, — не сторожит?

— Сторожит, — не оборачиваясь, ответила она. — Только не здесь.

— Улетел, значит, — сплюнул Варька себе под ноги, разглядывая снег. — Все-таки бросил.

Крада медленно повернула голову. Лицо её на солнце казалось ещё более резким, высеченным, синие глаза кололи, как сосульки. Она усмехнулась.

— Это тебе так кажется. Снизу всегда кажется, что все бросили.

Варька прищурился, почувствовав скрытый укол. Он сделал несколько шагов по скрипучему снегу, приближаясь к краю берега.

— А сверху, значит, виднее? — спросил с вызовом. — Ты что, летала?

— А то, — кивнула Крада.

— На чём же? — фыркнул Варька, разозлённый её спокойствием. — На помеле? Или на свинье наскипидаренной?

— Дурак ты, Варька, — сказала она без злобы, констатируя факт. — На змее летала.

Он замер, ошарашенный. Потом хохот, резкий и нервный, вырвался у него наружу.

— Вот же врёшь! Хоть бы складней! На змее она… Да какие на нашей стороне змеи, чтоб летать? Ужи — и те спят! Ври, да не завирайся!

— Не веришь — и не надо, — пожала плечами Крада, и её губы тронула та же усталая, знающая усмешка. — Твоё дело. Только когда сверху летишь, Варька, всё иное. Река как синяя ниточка, брошенная меж белых полотен. Лёд на ней — стеклышко, под которым вода темна-темнёшенька. Леса — мохнатые шкуры, наброшенные на холмы. А люди…

Она помолчала, и её взгляд стал остекленевшим, далёким.

— А люди — как жуки. Чёрные, мелкие. Копошатся у своих щелей-изб, дымят, кричат что-то друг дружке. Думают, их дела — великие, а слова — важные. А сверху не разобрать ни слов, ни дел. Видна только суета. И приметно, куда от избы тропка ведёт, и куда от реки чьи-то следы уходят, и где в снегу яма. Всё как на ладони. И всё — незначительное.

В груди ёкнуло что-то холодное и тяжёлое. Он вдруг с болезненной ясностью представил себя — маленького, чёрного, копошащегося на белом поле. И глаза, смотрящие на него сверху. Не обязательно кречета. Любые.

От этой мысли стало не по себе.

— И что, — выдохнул он, пытаясь вернуть бойкость, — с высоты всё так уж ничтожно? И река-то — ниточка, и люди — жуки?

Крада посмотрела на него прямо, и в её взгляде появилась какая-то сложная смесь — жалость, усталость и та же непробиваемая твёрдость.

— Да, — сказала она просто. — Но до тех пор, пока ты летаешь. А как только спустишься вниз, Варька, всё меняется. Нитка становится рекой, широкой и страшной. А жук… — она чуть склонила голову, будто рассматривая его, — жук может укусить.

— Брешешь ты все, — Варька словно очнулся от наведённой ею тоски, от этого давящего ощущения ничтожности. — Змей… Кто ж поверит?

— Да и не верь, — пожала она плечами. — Мне-то что с того?

— А где ж твой этот змей сейчас? Тоже тебя бросил? — в голосе мальчишки пробилась злость.

— У него с Мороком договор, — серьёзно объяснила девица. — Не летает Смраг-змей, когда ночь длиннее дня. Он… слишком жаркий. Если схлестнутся его жар с мороковым холодом, полмира в Хаосе пропадёт. А может и вообще… всё в живе исчезнет.

— Что ж он тебя по осени куда надо не доставил, коли такой могучий? — съехидничал Варька, но уже без прежнего запала.

— Не успел, — сказала Крада, как отрезала, и в этом «не успел» была обида, которую он уловил, хоть голос её и оставался ровным.

— И не вернется? — Варька шмыгнул носом, уже больше не дразня, а спрашивая по-человечески.

— Вернется, — уверенно, без тени сомнения, кивнула Крада. И что-то в глазах её мелькнуло… Какое-то озорное, как у рябой Ульки, когда она знала какую-нибудь диковинную сплетню и томилась, желая её рассказать. Мальчишка вдруг понял, что ненамного эта Крада его и старше, недавно только из детства вышла. С кречетом она казалась гораздо… Важнее что ли, недоступнее. А без него, вот так, стоящая на льду в простом тулупе — девчонка как девчонка.

— Вернется, — повторила она, и голос её смягчился. — Так, зараза, пристал, что гнала сколько, все равно возвращается. Как банный лист к жо…

Она посмотрела в загоревшиеся любопытством глаза Варьки и осеклась, слегка покраснев от мороза или от смущения.

— К чему? — переспросил он.

— К тому самому, — выпалила Крада, махнула рукой и отвернулась к полынье, но Варька успел заметить смущённую ухмылку.

Он потоптался, потом пнул комок снега:

— Вернётся… — передразнил. — Все у тебя возвращаются, одна ты тут застряла.

Сделал пару шагов прочь, нарочно громко хрустя снегом. Остановился, не оборачиваясь:

— А если он опять прилетит, — бросил через плечо, — не забудь мне крикнуть. Посмотрю, как ты на нём улетишь.