Глава 2 · Зимою день темен, да ночь светла

Крада посмотрела вслед убегающему Варьке и вздохнула: «Вот же паршивец!». Угораздило ее застрять в этих Бухтелках, да еще в избе с гонористым пацаном. Всё потому что трёхликий змей Смраг… В общем, он вдруг заартачился на полпути: «Летим сразу к Нетече». А у Крады другие планы. Возможно, с любвеобильным мусикеем Лынем бы она договорилась добраться до ведьмы Риты, но выдвинулась ипостась жесткого Ярыня, тот уперся и ни в какую. Его дела, мол, важнее. В общем… Поругались они. Вернее, разругались в пух и прах. Ссадил Смраг Краду тут же, где приземлился, взмыл в небо — только его и видели. Кажется, напоследок еще и «шальной» обозвал, хотя и знал прекрасно, что не любит Крада, когда ее так называют.

Темнело рано, и в сумерках деревню укутала странная ватная тишина. Вечер застаивался между избушками густой и тяжёлый, как дёготь. Крада прошла мимо спящих, тёмных хлевов, мимо колодца с ощетинившимся инеем журавлём. Под ногами хрустела не снежная корка, а что-то иное — мерзлая земля, выдохшаяся и пустая. Ни собачьего лая, ни голосов, только скрип собственных шагов по жесткому насту.

Ей бы идти быстрее, к печке Людвы, но ноги будто увязали в этой тишине, ставшей густой, как кисель. Что-то не так с самой пустотой вокруг — она как бы… выжидала. Такое чувство, как перед встречей с нечистью: когда за тобой незримо следят.

Пим, ступивший в очередную колею, соскользнул, ударившись о неожиданно твёрдое. Она едва удержала равновесие, машинально глянув вниз — понять, обо что споткнулась.

Обычная дворняга, пёстрая, с жёсткой шерстью, лежала на боку, неестественно вытянув лапы, будто упала на бегу. Голова была запрокинута, и мутные, открытые глаза смотрели в серое небо, уже не видя его.

— Бедолага, — вздохнула Крада, но что-то дёрнуло вглядеться внимательней. Что-то… неправильное, заставившее девушку присесть над несчастной псиной.

Шерсть была не просто покрыта инеем. Она казалась… хрустальной. Каждая волосинка, каждая ресница на прищуренном глазу будто накрылась чехлом из прозрачного, идеального льда. Лёд не покрывал собаку наростом — он повторял её форму с микроскопической точностью, превращая тело в изваяние, в ледяную скульптуру. Из открытой пасти, тоже заполненной льдом, торчал синеватый язык, гладкий и блестящий, как полированная плитка.

Странно замёрзшая собака лежала прямо возле деревенских изб, да и холод стоял ещё не лютый, так, легкая изморозь висела в воздухе, оседая на деревянных ставнях и плетнях. Девушка зачем-то сняла рукавицу и ткнула в псину кончиком пальца: холод был сухим, но жгучий, тут же отдало в локоть.

Крада так пристально пыталась понять произошедшее, что пропустила момент, когда тишину нарушило глухое шарканье по глубокому снегу за спиной. Она вздрогнула только от резкой тени, упавшей на собаку, залив синеву её языка грязновато-жёлтым светом. Свет бил не сверху, а почти с земли — кто-то держал факелы низко, освещая себе путь.

Крада резко обернулась, прищурившись от внезапного огня. Над ней, вернее, уже вокруг неё, стояли трое. Двое парней и девка. Они подошли почти вплотную, пока она не видела их в темноте, и теперь факелы в их руках коптили, пламя било вверх неровными языками, выхватывая из-под капюшонов и платков только глаза — и те смотрели поверх её головы, на собаку.

— Зыр, — просто сказал один из парней, тот, что пошире в плечах. Голос был глухой, пустой, как звук в ледяной пещере.

Крада медленно поднялась с корточек, отступая от трупа. Её ноги стали ватными.

— Он… ваш?

— Был, — ответила девка. Её голос, тихий и ровный, резал тишину острее крика. — Утром вышел со двора.

— Жаль, — кивнула Крада. — Замерз, бедный.

— В трех шагах от двора? — ухмыльнулся широкоплечий. — Или его заморозили?

Что-то в тоне парня Краде сильно не понравилось.

— Слушай, я просто… наткнулась. Иду себе, а она лежит здесь, замёрзшая.

— А ты кто вообще? — негромко, но со сдерживаемой злобой произнес второй, до сих пор молчавший.

— Это та, с кречетом, что к Людве на постой вчера прибилась, — пояснила девка.

— И без тебя знаю, — резко оборвал ее парень, огонь на секунду выхватил его глаза — в свете факела бездонные, черные, словно всю тьму ночи собравшие. — Я ее спрашиваю. Кто ты такая?

— Путница, — буркнула Крада. — Иду себе и иду. Тебе-то за дело?

Парень ей вообще не нравился. В нём чувствовалась беспричинная ярость, будто он искал повод сорвать злость на первом встречном.

— А то, — сказал он. — Ты вчера в Бухтелки явилась, и той же ночью у мельника пес замерз. Прямо во дворе нашли, даже с цепи не снялся. А теперь вот — Зыр. И ты около него.

— Ну ты и шишем прибитый, — развела Крада руками. — Думаешь, я в ваши Бухтелки перлась через тридевять земель, чтобы этих кабысдохов морозить?

— Ты слова-то выбирай, — прошипел парень, сжимая факел так, что пальцы побелели. — Не знаешь, куда суёшься.

Девка подняла руку, останавливая его:

— Лесь, она, может, и не виновата.

— А кто виноват? — рявкнул широкоплечий, оборачиваясь к ней. — Ты час назад Зыра по всей деревне искала, а потом еще всю ночь рыдать будешь, я тебя знаю.

Та не ответила. Стояла, сгорбившись, и смотрела на ледяной бок своего пса. Не плакала. Казалось, она и сама постепенно превращается в лёд. Её пальцы в грубых вязаных варежках судорожно сжимали и разжимали край платка.

— Так… те… лёдволки… — прошептала наконец хозяйка бедного Зыра.

На мгновение повисла тишина. Даже пламя факелов будто замерло, не решаясь дрогнуть.

— При чем тут волки? — удивилась Крада. — Волки бы задрали…

— Заткнись! — заорал широкоплечий. — Не знаешь, не говори. Или знаешь и нарочно? Ты за собой привела? Путница…

— Вы тут… — сказала Крада, медленно отступая и уже чувствуя верные кинжалы за голенищем. Девка вроде нормальная, но эти двое… Бешеным псом словно покусанные, вот-вот накинутся.

Она мысленно прикидывала траекторию: ближайшему удар ногой по колену, чтобы повалить, факел в лицо Лесю, девка вряд ли полезет…

Драку затевать на второй вечер в Бухтелках не хотелось, до прихода Морока в случае крупной ссоры до другой селитьбы можно и не дойти. Но что Краде оставалось делать? Кинжалы вытаскивать пока рано. Сначала — слова.

— Дрон, — снова вмешалась девка, на этот раз твёрже. — Она не из наших. Не из Бухтелок, не из округи. Откуда ей знать? Ты же видишь — она даже не понимает, о чём речь.

— Вы‑то понимаете? — ухватилась Крада. — Объясните. Что за волки? Почему лёд?

Лесь замер, будто не ожидал такого вопроса. Пламя факела трепетало, отбрасывая на его лицо рваные тени.

— Ты… — он запнулся, потом выдохнул. — Ты правда не знаешь?

— Если бы знала, не спрашивала.

— Лёдволки, — тихо, но чётко сказала девка. Её голос звучал так, будто она произносила запретное слово. — Они не грызут, а… морозят. Своим дыханием. Смотрят — и душа леденеет, и всё вокруг тоже. Их не видно, и следов не бывает. Просто… появляется холод. Такой, что даже кровь в жилах стынет. И если он тебя настигнет…

Она только кивнула в сторону ледяного изваяния у их ног. Говорить больше не было нужды.

— И какой им прок? — поинтересовалась Крада.

— Да зачем им какой-то прок? — удивился широкоплечий, зябко поёжившись. — Сущность в них такая, нравится, им, может, если всё вокруг ледяное да холодное.

— Не-е-е, — протянула Крада. — Просто так человек только убивает. Да и то… Если глубже копнуть, причина есть.

— Причина? — Лесь фыркнул, но в его фырканье слышалось раздражение оттого, что он не знает ответа. — Причина в том, что зима, солнцеворот, и ОН на подходе. Какая еще причина? А ты, часом, не в свите его служишь, раз такие умные вопросы задаёшь?

— Я служу тому, чтобы не помереть глупо, — холодно отрезала Крада. — И если тут какая тварь похаживает и вымораживает всё на пути, то у неё либо цель, либо территория. Или и то, и другое. И если я эту цель или границу нарушила — хотела бы знать как. А то так и правда можно подумать, что я её на поводке привела.

Девка смотрела на неё, широко раскрыв глаза.

— Они не… Они не звери, — прошептала она. — А как сама зима. Им границ не надо. Им надо, чтобы всё было как они. Как… ОН.

— Ты про Морока? — уточнила Крада.

Широкоплечий дёрнулся, будто хотел снова рявкнуть, но не стал. Только переступил с ноги на ногу, и наст под сапогом сухо хрустнул — звук вышел слишком громким, будто в пустоте.

— Ты слова выбирай, — сказал он уже тише. — Тут так не говорят.

— А как тут говорят? — Крада чуть наклонила голову. — Молчат, пока следующий не застынет? А, может, вы плохо задабривали его? Требы-то приносили?

Парни возмущенно вскинулись:

— У нас тут всё честь по чести! Как и везде, от обрядов не отходим.

— Значит, дело не в том, что вы его разозлили? — на всякий случай уточнила Крада, но, скорее, как-то между мыслями. Морок сбившихся с пути далеко от дома морозил, не в самой же деревне. — И давно это у вас происходит?

Лесь резко выдохнул, отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто стирая с него усталость и злость разом.

— С прошлой зимы, — сказал он наконец, глядя куда-то мимо неё, — но там сначала только птиц находили. Много, правда, никогда столько на деревню не падало. Словно… Град, только из ледяных птиц. Охотники по весне из зимних стоянок вернулись, рассказывали, что зайцев в лесу видели, лисиц, странно замерших. И холод был такой… Не здешний. Не наш. Бабка обмолвилась, такое случалось уже, только давно. Она про лёдволков и поведала, что в округе тогда появились.

— А потом? — тихо спросила Крада, уже не поддразнивая, а всерьёз.

— А потом лето, — вмешалась девка, торопливо, будто хотела закрыть тему. — Лето было. Всё забылось.

— Не забылось, — мрачно поправил Лесь. — Это мы так думали — случайность, а потом видишь…

Он кивнул под ноги.

Крада снова посмотрела на Зыра. Лёд на шерсти поблёскивал ровно, без трещин, без мутных наплывов — не так, как бывает после ночного мороза. Слишком чисто. Слишком… аккуратно.

— Значит, сначала птицы, — сказала она медленно. — Потом зверьё. Теперь — собаки.

Она подняла взгляд.

— А людей когда ждать?

Широкоплечий дёрнулся, будто его ударили. Девка побледнела, губы её дрогнули.

— Не каркай, — хрипло сказал Лесь. — И так… хватает.

— Я не каркаю, — ответила Крада. — Я головой соображаю. Птицы всегда как начало. К зверью нечисть осторожно подбирается, а если чует, что дозволено безобразничать, то тогда… Собаки — это уже возле домов. Словно кто-то щупает, как близко можно подойти.

Факелы тихо потрескивали. От дыма щипало глаза, но никто не отводил взгляда. Замолчал даже Дрон, готовый было взорваться, замер, уставившись в пространство перед собой. Лесь медленно перевёл взгляд с Крады на тёмные окна ближайшей избы, будто примеряя, сколько шагов от того места, где они стояли, до чьего-нибудь порога. Девка закрыла глаза, её лицо стало восковым от напряжения.

Тишину нарушил сиплый, фальшивый напев. Из темноты от дальних изб донеслось:

— А я ми-и-лую похороню-у…— тянул кто-то, сбиваясь на каждом втором слове.

Лесь вздрогнул и обернулся.

— Чтоб тебя… — прошипел он.

Из сумерек, спотыкаясь о невидимые кочки, вывалился мужик в расстёгнутом полушубке. Компания! Огонь! Он качнулся, радостно воздев руки, и пошёл прямо на них.

— О! Леська, ми-и-лый! Го-го-го… А чё это вы тут… как на покойника? — Он подошёл вплотную, и от него разило перегаром и кислятиной. Его мутный взгляд скользнул по Краде, по факелам, и наконец упал на землю. — Опа… А Зыр-то чё? Спит?

Он неуклюже наклонился, тыча пальцем в ледяную шерсть.

— Хо-лодный какой… Ну ты, Зыр, даёшь… На морозе ра-а-зоспался…

Мужик попытался погладить собаку, но его рука соскользнула с гладкого льда. Он потерял равновесие и грохнулся на колени прямо рядом с трупом, громко икая.

— Ты чё, Зыр, а? Сер-рьёзный очень… Совсем ску-ушный…

Лесь стоял, и на его лице было написано что-то среднее между яростью и полной потерей сил.

— Дядь Вахан, иди домой, — беззвучно прошептала девка.

— Чего идти? Тут Зыр… Нездоровый что-то, — озабоченно пробурчал мужик. Он упёрся руками в бока и, качнувшись, попытался встать, но снова осел. — Надо… водички ему. Или на печку… Отогреть…

Он вытер ладонь о штаны, посмотрел на Краду.

— Это ты, что ли, новенькая? С кречетом?

Крада не ответила.

Лесь вздохнул так, будто выдохнул всю душу.

— Дрон, — сказал он широкоплечему парню. — Забери дядь Вахана, отведи домой. А то и правда околеет тут. Без всяких лёдволков.

Пока Дрон, морщась, оттаскивал бормочущего мужика, Лесь повернулся к Краде. В его глазах уже не было ни злобы, ни мистического ужаса, а только усталость до чёртиков.

— Всё. Балаган закрывается. Иди, куда… — он махнул рукой, не в силах даже договорить.

Развернулся и поплёлся прочь, увлекая за собой девку. Сцена опустела. Осталась только Крада, ледяной пёс и доносившееся из темноты пьяное бормотание: «Отогреть его надо… Зыр, держись…»

Ветер пробрался под одежду, коснулся кожи ледяными пальцами. Крада вздрогнула, но не только от холода. Потом повернулась и пошла к избе Людвы.

Волег уже вернулся, безошибочно нашел избу, где они решили переждать Морок, и сидел сейчас на самом высоком колышке разномастной ограды застывшим изваянием. Крада на секунду даже испугалась, бегом припустила — издалека показался недвижный кречет словно оледеневшим.

— Ну ты, — выдохнула она, когда живой и как всегда укоризненный черный глаз-бусина уставился на нее. — Испугал до ватных коленок.

Он прищелкнул клювом: то ли насмешливо, то ли осуждающе, то ли вопросительно. Выражений для мнения Волега относительно чувств и намерений Крады оставалось немного. Иногда это даже её очень устраивало. Он переступил с лапы на лапу, повернул голову в сторону избы.

— Налетался? — кивнула Крада. — Сейчас пойдем в тепло. Только… Тут что-то произошло сегодня. В деревне. Ты никаких странных волков в округе не видел, пока охотился?

Волег не щёлкнул клювом, как обычно. Вместо этого он резко повернул голову к дальнему краю поля, где тени ложились особенно густо. Перья на его спине чуть приподнялись, и он издал короткий, сухой звук — будто камень ударился о камень.

Крада замерла.

— Что там?

Птица не ответила. Она просто смотрела — и в её глазах, тёмных и круглых, отражался не огонь факела, а что-то другое. Что-то, чего Крада не могла разглядеть.

Через мгновение Волег разразился резким, сухим «кьяк!», которым кречеты реагируют на тревогу. Медленно, с нарочитой неторопливостью, начал чистить перья на крыле. Движение плавное, почти медитативное, но в нём чувствовалась натянутость: перья чуть дрожали под клювом, а крыло то и дело вздрагивало, словно он сдерживал порыв взлететь.

— Да как же я могу не лезть? — удивилась Крада. — Ежели оно к самому порогу подбирается? Касается это нас, ещё как! И птицы по прошлому году здесь первые пострадали. Ты бы…

Волег даже не дрогнул. Продолжал чистить перья, время от времени распуская крыло, словно стряхивал невидимую грязь. Его поза говорила яснее слов: «Я все сказал, а теперь занят. Это не наше дело».

Крада постояла ещё секунду, глядя на его тёмный, отгородившийся от мира силуэт. Злость, вспыхнувшая в груди, схлынула, оставив после себя лишь горький осадок. Сейчас Волег был пусть не совсем обычной, но птицей. Его мир заканчивался там, где кончались его крылья, его добыча и их с Крадой безопасность. А всё остальное — деревни, люди, их страхи — было для него просто точками, незначительными с высоты полета.

Сейчас она понимала его, после пары дней на Смраге-змее. Только, в отличие от кречета, ей с высоты рано или поздно приходилось спускаться.

Крада вздохнула, сжимая пальцы в кулаки. Ей не хватало Волега. Упрямого, до тошноты правильного, истязающего себя за малейшую неаккуратную мысль. Того, который поцеловал её у бани Риты, а потом встал между ней и ратями Богдана. Того, кто смотрел на мир не сквозь призму инстинктов, а через тяжесть принятых решений.

Девушка толкнула калитку, кречет бесшумно слетел с колышка и скользнул к тёмному входу в сени, его силуэт растворился в проёме. Крада последовала за ним, накрепко сдвинув запор.