Глава 3 · Больше брюха не съешь

Утром Крада, вонзив ложку в рассыпчатую кашу, приправленную золотой лужицей потёкшего масла, произнесла, не глядя на Людву:

— Я вчера на улице нашла замершего пса. Местные сказали, его звали Зыр.

— Ох ты ж, — всплеснула руками Людва. — Это Калиничей собака. Тася убивается, наверное. Так она его любила, как…

Женщина бросила быстрый взгляд на Волега, сидевшего на дубовом шестке у печи. Он был неподвижен спокойной силой сытой и согревшейся птицы. Наверняка переваривал съеденную на заре добычу — какую-то полёвку, — и его золотистый глаз, прикрытый мигательной перепонкой, был обращён в мир, который для него оставался простым и понятным.

— Ну как ты вот его… Наверное… — смяла окончание фразы Людва. — В общем, над ее привязанностью к собаке даже подшучивали.

— Там парни были с ней, — сказала Крада, — Лесь и Дрон. Они всегда такие… колючие?

Людва вздохнула, помешивая что-то в котелке.

— Лесь с той поры, как брата потерял. Стычка года три назад случилась, вот он под замес и попал. На границе. Теперь Лесю в каждой тени враг мерещится. А Дрон — он за Лесем, как привязанный. Боится, что и с ним то же случится, вот и злость свою на всех подряд вымещает.

— А девка? Тася ее зовут, так?

— Сирота. Родителей схоронила, жила с одной собакой. Теперь и собаки нет. — Людва покачала головой.

Деревянная ложка тихо постукивала о край — звук был обыденный, домашний, словно ничего особенного в мире не происходило.

— Люди у нас терпеливые, — сказала она наконец. — Пока беда где-то рядом ходит, но в избу не заглянула, терпят. А как коснётся… Тут уж каждый по-своему бесится.

Крада жевала, чувствуя, как тепло медленно растекается внутри. Каша была простой, но сытной, и от этого казалась особенно вкусной.

— Они думают, что я несчастье привела, — сказала она ровно, без обиды, просто констатируя. — Говорят, не мог пес в трех шагах от своего двора среди белого дня так насквозь резко выморозиться. Честно сказать, и в самом деле, шерсть у него… Льдинка к льдинке, и холодом прямо в локоть отдает, если притронешься. ОТТУДА, вроде как. Не мудрено, что они на меня думают.

Людва фыркнула, но без особой радости.

— Думают. А что им ещё думать? Чужая пришла — и сразу беда. У нас так заведено: если непонятно, на кого кивать, кивают на того, кто не свой.

Она мельком снова посмотрела на Волега, потом на кречета.

— А с птицей такой… — добавила тише. — Тут уж и вовсе языки распускаются.

Волег, словно услышав своё имя без звука, чуть шевельнул пером, но глаз не открыл.

— Пусть распускаются, — сказала Крада. — Мне от их языков ни холодно ни жарко. Вопрос в другом.

Она отставила миску.

— Зыр не просто замёрз. Это видно. И если такое уже бывало… — она подняла взгляд на Людву, — то дальше будет хуже.

Людва села напротив, тяжело, как садятся люди, которые давно знают ответ, но не хотят его говорить.

— Бабки у нас про такое шепчутся, — сказала она. — Летом всё страшной сказкой показалось. А как вот так… — она махнула рукой. — Тогда и вспоминают.

— А вспоминают что?

Людва осеклась, потом покачала головой.

— Что лучше лишний раз не высовываться. Если перемолчать, может, пронесёт.

Крада криво усмехнулась.

— Обычно не проносит. Это уж заведено — если что плохое пригрезится, так непременно случится. И Морок подальше от тепла и жизни уводит, у него закон крепкий: берет то, что с пути сбилось. Значит, в деревню пришел не Морок. Другое. То есть в тепле не пересидишь.

Людва посмотрела на неё внимательно, будто впервые по-настоящему.

— Вот потому ты мне и не нравишься, — сказала она без злобы. — Сразу видно: ты не из тех, кто пересиживает. Не лезь, а? По-хорошему прошу. Дело темное, но не длинное. Морок уйдет, всю эту погань за собой уведет.

Хлопнула дверь в сенях, откуда-то примчался Варька. Людва поднялась, поставила еще одну миску.

— Варь, кашу будешь? — крикнула в сени, а потом обернулась опять к Краде. — И ты доедай. День длинный будет. А в Бухтелках, когда день длинный, ночь потом бывает… — она не договорила, только плечами пожала.

Волег наконец приоткрыл глаз и посмотрел на Краду. Не укоризненно, не насмешливо — просто внимательно.

Крада встретила этот взгляд и тихо выдохнула.

— Вот и я о том же, — сказала она уже скорее ему, чем хозяйке.

— Кашу буду! — заявил Варька, появляясь в дверях.

— А Лесь с Дроном шумят, — быстро шепнула Краде Людва, пока мальчишка не вмешался в разговор. — Им сейчас шум нужен. Когда шумят — не так страшно думать.

— О чем думать? — Варька все-таки вмешался, протискиваясь между лавкой и столом. — О том, что Зыра заморозило?

— Не болтай, — Людва замахнулась на него полотенцем. Не со злостью, а так, для острастки. — Знаешь же, не стоит в дом беду кликать.

— А сами-то… — резонно заметил Варька. — Чего ты со мной, как с маленьким? Поросятам — задай, курам — задай, корове наскирдуй… Ежели к Велимире горшки таскать, так я, и отраву ее горькую пить — тоже я, а по-человечьи поговорить, так «Варька, не болтай». Будто у меня ушей и глаз нет.

Людва вздохнула.

— Вот же… Взрослый нашелся.

— Утром петухи сбились, — доложил Варька. — По всем Бухтелкам время подморозило. А сам я следы видел.

— Какие следы? — заинтересовалась Крада.

— Босые. Маленькие такие, будто совсем малыш около нашего дома бегал. Прямо малюсенькие, в снегу.

Крада вскочила:

— Да что ж ты кашу лопаешь, да всякую сплетню размазываешь, а главное не сказал. Пойду посмотрю. Это кикимора может быть. Хотя… Какая кикимора в такую стужу?

— Эй, — Варька пристукнул ложкой о столешницу для важности. Крада вдруг подумала, что, наверное, так кто-то из старших мужиков в его семье делал. — Они пропали уже. Пока я на них смотрел, так и исчезли.

— Не было, значит, ничего, — Людва заговорила быстро, сердито, но Крада чувствовала, что рассказ мальчика ее растревожил. — Выдумываешь всякую ерунду. Пора тебя к делу определять, чтобы времени на глупости не оставалось.

— Да я же все по дому… — обиделся Варька. — И с коровой, и с поросятами, и курам с утра корм задай — тоже я.

— К мужскому делу, — отрезала Людва. — К плотнику пойдешь, у него как раз подмастерье в другую деревню жениться по весне надумал.

Варька замер. Ложка так и повисла у рта.

— К плотнику… — протянул он без радости. — Это к дяде Прохору, что ли?

— А к кому ж ещё, — сказала Людва. — Руки у тебя есть, голова на плечах тоже. Самое время.

Он шумно втянул носом воздух, но спорить не стал. Только упрямо уставился в миску и принялся есть быстрее, будто хотел поскорее покончить с разговором.

Крада снова села. Резкость ушла — как вспышка, от которой и самой неловко становится. Она провела ладонью по столу, стирая невидимую крошку.

— Босые, говоришь, — сказала она спокойнее, будто между прочим. — И маленькие.

— Маленькие, — подтвердил Варька, не поднимая глаз. — Не человечьи. У людей пятка иначе ложится.

Людва резко повернулась к нему.

— Варь.

Он замолчал. Но было поздно — слова уже легли, как щепки на воду: вроде пустяк, а круги пошли.

Крада покосилась на Волега. Тот сидел всё так же неподвижно, но перо на загривке чуть приподнялось — не тревожно, а настороженно, как у птицы, что уловила дальний звук.

— Ладно, — сказала Крада. — Доедай.

— Я доел, — буркнул Варька и отодвинул миску.

Людва поднялась, начала собирать посуду, нарочно громыхая, будто звоном могла разогнать лишние мысли.

— Ты сегодня никуда не суйся, — сказала она Краде, не оборачиваясь. — Дай людям очухаться.

— Я и не собиралась, — ответила та.

Это было почти правдой.

Крада натянула епанечку и вышла на крыльцо. Мороз сразу взял за щёки, но не злобно, а сухо, ровно.

Снег у порога был притоптан. Ничего особенного. Ни следов, ни узоров. Обычное утро. Возможно, Варька и в самом деле придумал какие-то следы. Кажется, мальчишка ляпнул просто, чтобы казаться значительней.

Она постояла, вглядываясь в наст, потом тихо усмехнулась — себе, не миру — и пошла вдоль изгороди. По памяти, туда, где вчера на утоптанном снегу лежал Зыр.

Днём всё выглядело иначе. Не страшнее — наоборот, слишком просто. Улица как улица: покосившиеся заборы, вмерзшая в наст колода, следы людские, следы куриные, всё перемешано, затоптано. Крада остановилась, прикинула на глаз, где именно тогда стояла Тася, где парни топтались, где собаку переворачивали — неловко, с отвращением и жалостью сразу.

Она присела.

Снег здесь был плотнее. Крада провела ладонью по насту, не касаясь кожи — через рукавицу. Пусто. Никакого «оттуда». Ни стылой отдачи, ни склизкого холода, который остаётся после неживого. Всё уже сравнялось, успокоилось.

— Вот и думай теперь, — пробормотала она.

Снежок ударил в затылок неожиданно, звонко, рассыпался по воротнику.

— Эй, залётная! — окликнули сзади. — Тебе ж сказали — не шастать тут!

Крада резко обернулась. Лесь стоял в нескольких шагах, плечи напряжены, губы тонкой линией. В руке — ком снега, уже слепленный, готовый.

— А ты мне кто, чтоб указывать? — сказала она, поднимаясь. — Староста? Или страж здешний?

— А ты кто такая вынюхивать? — зло ответил он. — Вчера ещё собака, сегодня ты тут круги наматываешь. Ходишь, смотришь. Думаешь, не видно?

Тишина повисла на миг. Крада посмотрела на него, потом на ком снега на изгороди. И вдруг её прорвало. Вся накопившаяся усталость, тоска по простому действию, злость на эту деревню, на этот холод, на свою собственную бесконечную дорогу — всё это вылилось в одном яростном, почти детском порыве. Она резко наклонилась, набрала снегу в горсть, слепила тяжёлый, плотный снаряд и запустила его в Леся со всей дури.

Тот не ожидал. Снежок угодил ему прямо в грудь, рассыпавшись белой пылью. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. В его тёмных глазах мелькнуло непонимание, а потом — вспышка ответного, дикого азарта.

— Ах так⁈ — крикнул он, и в голосе его впервые пробилось что-то живое, молодое, задорное.

— Не лезь, — сказала она сквозь зубы. — И следи за руками.

Он коротко, почти радостно усмехнулся — и ответил сразу. Снег попал ей в плечо, Крада фыркнула, снова нагнулась. И прежде чем успела ответить, в неё прилетел ещё один ком — на этот раз в лицо.

Крада ахнула от неожиданности, потом прищурилась, нагнулась, быстро слепила комок и метнула в ответ. Промазала, снежок пролетел мимо Леся, и он вдруг рассмеялся, и тут же запустил в неё целую пригоршню.

Девушка увернулась, моментально слепила ещё один снаряд. Началась перепалка — сначала злая, с резкими выкриками, потом всё более беззаботная. Лесь наступал, Крада отступала, поскальзываясь на утоптанном насте. Снежки летели то в грудь, то мимо, то неожиданно в лицо — и вот уже оба смеялись, задыхаясь от бега и мороза.

— Да стой ты! — выдохнула она, когда очередной снежок рассыпался у него под ногами.

— Ага, сейчас! — он рванулся вперёд, но нога ушла в сторону, и Лесь нелепо взмахнул руками.

Они рухнули вместе и замерли. Дыхание у обоих сбилось, пар клубился в лицо, сливаясь. Лесь навалился тяжелый, горячий от игры, глаза тёмные, широко распахнутые — уже не от злости, а от этой внезапной близости, от неловкости, от смутной вспышки чего-то давно забытого. Его рука, инстинктивно упёршаяся в плетень рядом с её головой, сжала жёсткие прутья.

Крада, прижатая, смотрела ему в лицо, видела капли тающего снега на ресницах, и на миг мир сузился до этого взгляда, до общего, живого тепла среди беспощадного холода.

В этом мгновении злость схлынула, как вода, ушедшая под лёд.

— Ты… — начал он и не договорил.

Воздух над ними рассёк резкий, хищный звук.

Тень упала стремительно.

Кречет ударил сверху, вернее, просто обрушился всей тяжестью тела и яростью крылатого хищника, вцепившись когтями в толстый тулуп. Для разрыва этой близости, которую его птичий, но всё ещё человеческий разум счёл угрозой, нарушением, вторжением в его пространство, в пространство той, за кем он был призван следить.

Лесь вскрикнул, дёрнулся, Крада отшатнулась, потеряв равновесие. Птица взметнулась снова, хлопнув крыльями, осела рядом, распушив перья, золотой глаз горел.

— Волег! — вырвалось у Крады резко.

Лесь отполз, держась за плечо, побледнев, но больше от неожиданности, чем от боли.

— Да вы… — он замолчал, переводя взгляд с Крады на птицу. — Совсем тут…

Кречет щёлкнул клювом, предупреждающе. Крада медленно выдохнула, встала, отряхнула снег с рукавов.

— Я ж сказала, — произнесла она. — Следи за руками.

— Это же твой? — тихо спросил Лесь, не отводя настороженного взгляда от кречета.

— Мой, — коротко ответила Крада.

Лесь помолчал, потом усмехнулся, видимо, решив лишний раз не нарываться:

— Ну и птичка у тебя.

Он все еще сидел на снегу, потирая плечо, и так же, не отрываясь, смотрел не на разорванный тулуп, а на Волега. Не со страхом, а с каким-то ошарашенным, почти обиженным пониманием.

— Да ты погляди на него, — выдохнул Лесь, кивнув на птицу. — Он же…

Он замялся, подбирая слово.

— Смотрит, как мужик, которому поперёк встали.

— Ты сам-то цел?

— Цел, — он провёл рукой по плечу, где остались прорехи — следы когтей. — Только… странно всё это.

Тишина опустилась между ними — не враждебная, как прежде, а какая‑то новая, непривычная. Где-то за избами заскрипели полозья — кто‑то вёз воду с колодца, вдалеке залаяла собака. Обычные деревенские звуки.

— Что одному странно, другому просто жизнь, — махнула Крада рукой. — А на Волега не серчай, зла не держи. Ему по судьбе… досталось так, что никому мало не покажется.

— А кому не досталось-то? — прищурился Лесь, тоже поднимаясь и отряхиваясь. — Разве что дитю совсем малому… Вот и ты… — он смерил ее взглядом. — Не от счастья в чужой стороне Морок пережидаешь.

— Да с чего тебе знать-то, — Крада улыбнулась. — Может, я самая счастливая во всем белом свете и есть.

— Без дома, без родных? — он недоверчиво усмехнулся.

— Дом-то хороший у меня, — кивнула Крада. — Справный, да в достатке, но не близко отсюда сейчас, так вышло. И родные… Есть, только тоже далече. А в дороге свой смысл имеется. Я столько людей хороших встретила, столько дивов дивных навидалась — сидя в Бухтелках, такого не обретешь.

— Да чего такого-то? — не понял Лесь. Чувствовалось, что девушка, поперечная всем его понятиям о правильности, и отталкивает, и манит одновременно. И, кажется, манит все сильнее, чем отталкивает.

— Так искус жизненный, — покачала Крада головой, словно отвечала неразумному. — По свиткам, да бабкиным рассказам с печи жизни настоящей не узнаешь.

— Не скажи, — попробовал спорить Лесь. — Старших слушать нужно, моя вот бабка столько всего знает, хоть каждый вечер уши отворяй, ни разу не повторится.

— И про лёдволков? — тут же ухватила главное Крада. Что-то такое Лесь говорил давеча, точно!

— Ага, — кивнул он. — Я вчера её еще раз пытал. Она сначала все губы поджимала, а потом-таки разговорилась.

Вредный парень замолчал, отвернулся, будто снег с волчьего полушубка стряхивает, а сам незаметно в сторону девушки косился, наблюдал, выведет ли ее из спокоя.

— И? — не стала корчить из себя равнодушную Крада, не до игрищ сейчас. Да и Волег сорвался с места, принялся круги над ними наматывать, он всегда так делал, когда волновался.

Крада, честно говоря, не знала толком — что понимает он в теле птицы, а что и не разумеет вовсе. Только один раз он ей об этом сказал, когда говорить еще мог: «Знаешь, птичий разум не вмещает в себя много сложных понятий одновременно, как людской. В голове остается только самое важное. Это даже полезно, понять, что в твоей жизни лишнее».

— Что с лёдволками-то? — повторила она. — Или тебе язык приморозили?

И увидела в глазах Леся разочарование: девушка не приняла обычной игры, предшествующей любениям: кто на кого симпатичнее надуется.

— Бабка говорит, что приходят они и еще другие разные, перед самым солнцестоянием, если в деревне в этот год несправедливость страшная случилась.

— Какая? — не поняла Крада. — Страшная — это как, по твоему?

— Не по-моему, а по-бабкиному, — ответил всё ещё недовольный Лесь. — В том-то и дело, что никто не знает — какая. Скрытое, под снегом или землей спрятанное.

— Неупокоенный? — догадалась Крада.

— А ты сама попробуй с ней поговорить, — предложил он, и как-то Крада поняла, что неспроста. Очевидно, бабка Леся не сильно-то любила болтать. — Не знаю, что она там себе думает. Сказала только, что он так сильно лютует, когда несправедливость не наказана. Когда кто-то не своим путем пошел, заблудился, а правды не признал.

— Это она про Морок? — опять попыталась угадать девушка.

— Не-а, — с непонятным торжеством ответил Лесь. — Бабка говорит, что Морок — тот просто морочит, а этот, старший его, укорачивает.

Он дернул плечом.

— Бабка имени не называла. Сказала только: если до самой длинной ночи правда не выйдет наружу, придёт тот, кто свет укорачивает. И заберёт не виноватого, а того, кто ближе.

Волег, сделав круг, сел на верхний прут изгороди. Сел тяжело, как он это делал, когда человеческое в нём перевешивало птичье. Когти сжали дерево — сухо хрустнуло.

— Вот ведь… — выдохнула Крада. — Всё как всегда. Не виноват — да отвечай.

Она оглядела улицу — заборы, дымки над трубами, утоптанный снег. Всё казалось на месте. И оттого особенно неправдоподобным.

— Пошли, — скомандовала.

— Куда? — он выпучил глаза.

— К бабке твоей.

— Сдурела? — Лесь вспыхнул. — Она чужих…

Кречет поднялся над его головой, Лесь проследил взглядом.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Попробую.