Глава 4 · Гроб ходяше, в нем мертвец пояше

Крада не сразу поняла, что уже пришла. Дорога (если это можно было назвать дорогой) кончилась внезапно — густой, вечный сумрак леса разорвался вширь, открыв пространство. Словно кто-то взял и обрезал ножницами ледяную нить тропы. Исчез скрип снега, а с ним и кусачий холод, щипавший щёки. Крада остановилась, и её собственное дыхание показалось ей грубым, неприличным в этой новой, беззвучной пустоте, вздох застрял в горле, сиплый и одинокий. Она обернулась и увидела, что тропа, где только что маячила бледная тень моровки, пуста. Спутница исчезла, будто растворилась на границе этого места. Крада осталась одна.

Внезапный порыв ветра донёс запах. Не гниль и не тлен. Сладкий, тяжкий, как пар от варенья, которое перекипело и начало пригорать ко дну котла. Или… мёда, перебродившего в запечатанной кринке. И под ним — медный, высохшей крови. Но не свежей, а стародавней, въевшейся в саму землю, ставшей частью её дыхания.

Крада посмотрела под ноги и отшатнулась. Снег на тропинке был усеян алыми брызгами. Кровь? Сердце ёкнуло. Но нет, присмотревшись, поняла: тропинка усыпана всего-навсего замёрзшими ягодами рябины, алыми, будто капли крови.

Она наклонилась, сняв рукавичку, осторожно тронула раздавленную бусину. На пальце осталось красное пятно. Крада сглотнула, вытерла руку о подол, но алое пятно не исчезло — лишь растёрлось в тонкий, едва заметный след.

Селитьба раскинулась в небольшой ложбинке. Крада ждала пепелища, выжженного чёрного круга на земле. Но селение лежало перед ней, как открытая шкатулка с чужими драгоценностями, и сверкало нездоровым глянцевым лаком. Она… жила.

Девушка осторожно спустилась вниз, всё больше убеждаясь — ей не померещилось. Там, где ещё недавно царила смерть, теперь раскинулся ухоженный посад. Она замедлила шаг, прислушиваясь. Ни лая собак, ни криков детей, ни перекличек хозяек. Только мерный стук — будто кто‑то неторопливо выбивает ритм на туго натянутой коже. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, пронизывая воздух, как невидимая паутина.

Первого человека она увидела у колодца на околице. Низкорослый мужичок в зипуне мышиного цвета черпал воду. Набрал полное ведро, развернулся, поставил его на сруб. Потом вылил воду, зачерпнул снова. И снова. Он просто переливал воду из колодца в ведро и обратно. Лицо его, загорелое и морщинистое, было совершенно спокойно. В нём не читалось ни скуки, ни усталости, а только сосредоточенность на важной для него, но совершенно ненужной работе.

— Эй! — позвала Крада. Голос прозвучал хрипло, сорвался на полуслове, будто густой воздух не дал ему вырваться.

Мужик не обернулся. Он закончил движение — поднял полное ведро, бережно вылил его обратно в чёрную дыру сруба, — и только потом, с той же плавной неторопливостью, повернул голову. В глазах не было ни вопроса, ни удивления.

— Я ищу кое-кого, — выпалила Крада, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти в глазах хоть искру, тень памяти, боли, чего угодно. — Кто в селитьбе главный?

— Он в тереме, — кивнул мужик. Слова звучали медленно, тягуче. — Иди прямо. Не ошибёшься.

И снова взялся за ворот колодца. Разговор был окончен, мужик дал ответ, больше от него ничего не требовалось. Его мир снова сузился до черпака, ворота и ведра, и в этом мире не было места ни для лишних слов, ни для лишних глаз.

Крада пошла по улице, и с каждым шагом чувство неправильности нарастало. Дома стояли ровно, будто выстроенные по линейке. Брёвна были тёмными, почти чёрными, но не от гари, а от какого‑то глухого, впитанного блеска, как у мокрого речного камня. Окна отражали небо, и Краде чудилось, что за каждым из них кто‑то неподвижно ожидает.

Её рука сама потянулась к рукояти ножа за голенищем, и от этого жеста, от шороха кожи по дереву, ей сразу стало легче. Она — вот, из плоти, с бьющимся сердцем. А это… Это было ненастоящим.

Она видела людей, которые носили вёдра, чинили плетень, везли по хрусткому снегу сани, гружённые дровами. Женщина в белом платке медленно, с бесконечным терпением вытряхивала половик.

Но что‑то было не так.

Она выбивала его о воздух, и пыль из него не летела. Крада попыталась поймать взгляд проходящей мимо старухи — та прошла мимо, не задержавшись.

Все эти лица были спокойными до пустоты, а движения — лишёнными той суетливой энергии, что отличает живых. Они не разговаривали и не смотрели прямо. Скользили взглядом мимо, словно Крады не существовало, или будто она была частью пейзажа: сугробом, деревом, тенью. Лица вроде нормальные, обычные, даже спокойные и почти красивые — и в то же время пустые, сглаженные, как если бы кто-то слишком усердно стирал с них лишние черты.

Краде вдруг показалось, что за поворотом мелькнул знакомый образ Миклая, ратая из Заставы, в той самой, расшитой невестой рубахе, окровавленный кусок которой она несколько месяцев назад нашла на этой, тогда насквозь прожжённой земле. Не смея окликнуть, потревожить эту монотонную взвесь ненастоящей жизни, она бросилась вслед за силуэтом, исчезнувшим за одной из слишком правильных изб.

То, что она приняла за Миклая, остановилось у заснеженной лавки, на которой женщина в белом платке что-то старательно месила в большом корыте. Он положил около неё засохший букетик прошлогодних цветов, обернулся, словно почувствовал умоляющий взгляд Крады.

— Добре, Мик… — слова застряли в горле.

Это была только оболочка Миклая, и дело вовсе не в том, что он её не узнал. Взгляд… Из серых, обычно с ехидным прищуром глаз старого знакомого на Краду уставилась пустота. Она, эта пустота, не задевая, пронеслась по девушке, ничего не отражая, и снова скукожилась в глубине взгляда. Оболочка Миклая кивнула и пошла куда-то дальше чуть косолапой походкой давно сгинувшего в этой земле парня.

Женщина с родимым пятном около глаза продолжала водить ладонями в своём большом корыте. Так Людва мяла тесто, но руки у женщины были чистые, она старательно вымешивала пустоту с выражением спокойного усердия на лице.

— Добро тебе, — сказала Крада негромко.

Та подняла голову. Глаза ясные, светлые и совершенно пустые. Она кивнула.

— Добро, — ответила. И добавила после паузы: — Уже близко.

— Что близко? — Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Женщина не ответила. Она снова уставилась в корыто, и её пальцы возобновили свой мерный, бесцельный танец. Кожа на руках была белой, почти прозрачной, и нити синеватых жил читались сквозь неё.

Крада попятилась, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Не мороз — другой, внутренний, от которого не согреться. Она огляделась: всё вокруг было слишком правильным, слишком ровным. Ни кривого плетня, ни покосившегося забора, ни брошенной на снег тряпицы.

Словно ниоткуда, обходя корыто с призрачным тестом, вышла девочка. Лет шести, не больше. Румяная, в синем платьице, с двумя тугими косичками, перевитыми красными ленточками. В руках она бережно несла тряпичную куклу. Кукла была старая, залатанная, с лицом, раскрашенным свекольными пятнами и вышитым рваными нитками, — две точки-глаза и уголок рта.

— Добро тебе, — сказала Крада, присев, чтобы быть с девочкой на одном уровне. Голос её сам собой стал мягче. — Красивая кукла. Как её зовут?

Девочка остановилась. Подняла на неё глаза. Они были огромными, синими и совершенно пустыми. Как две глубокие лужицы после дождя, в которых отражается безоблачное небо.

— Её зовут кукла, — вежливо сообщила девочка. Голосок был тонким, чистым и безжизненным, звякнул ложкой в пустой чашке.

— А… а как твоё имя?

— Меня зовут девочка, — последовал немедленный, заученный ответ.

Крада проглотила комок в горле.

— А куда ты её несёшь, куклу?

— На место, — она указала пальцем куда-то за спину Крады, в сторону одного из одинаковых домов. — Нужно вернуть её на место. Она должна сидеть на сундуке, лицом ко входу.

— Это твоя кукла? — Крада судорожно цеплялась за обрывки пустого разговора.

Та покачала головой.

— Не знаю. Наверное.

— Но где ты её взяла?

— В другом месте.

— Что⁈

— Там, где она сидит у окна. Пока солнце не коснётся вот его. — Девочка указала пальцем с обкусанным ногтем на резного конька, венчавшего кровлю.

— А что потом? Когда солнце коснётся?

— Я возьму её и отнесу на сундук. А потом выйду покачаться на качелях. Пока не стемнеет.

— А когда стемнеет?

Девочка смотрела на Краду с тихим, неподдельным недоумением. Казалось, её спрашивают, почему трава зелёная.

— Когда стемнеет, будет ночь. Потом наступит день, и кукла вернётся к окну.

И, не дожидаясь новых глупых вопросов, пошла дальше, ленты в косичках качались в такт шагам.

— А где… — запоздало крикнула ей вслед Крада, но та не оглянулась.

Безучастная женщина продолжала вымешивать призрачное тесто, и тоже даже не вздрогнула.

— Терем… Там, где главный… — умоляюще обратилась к ней Крада. — Где?

— Близко, — не глядя, повторила женщина.

Крада пошла дальше. Сердце начало стучать глухо, тяжело. Здесь всё было слишком цельным. Как кость, сросшаяся неправильно: держит, да боль никуда не уходит.

Она свернула с улицы и сама не поняла зачем — просто дверь одной из изб была приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь. Из проёма тянуло теплом и тем же сладковатым, приторным запахом, что стоял над всей селитьбой. Крада, словно подталкиваемая невидимой рукой, шагнула через порог.

В избе было чисто. Пол выскоблен до светлого дерева, лавки вытерты, на столе расстелен рушник, а поверх него стояла миска с кашей. Каша давно остыла, сверху её стянула тонкая сухая корочка, но выглядела она так, словно её поставили только что. В углу лежала метла, на полке аккуратно расставлены горшки.

— Есть кто? — тихо спросила Крада. Голос вырвался чуть дрожащий, но достаточно уверенный, чтобы заполнить небольшое помещение.

Из-за занавески, отделявшей красный угол, вышла женщина. Средних лет, в простом тёмном сарафане, с убранными под платок волосами. Лицо обычное, даже приятное, без ярких черт, но с лёгкой усталостью в глазах.

— Есть, — ответила она и остановилась.

— Ты здесь живёшь? — спросила Крада.

Женщина кивнула.

— Живу.

— Одна?

Пауза затянулась. Крада уже подумала, что ответа не будет, но женщина всё-таки сказала:

— Нет.

— А где остальные?

Женщина медленно обвела взглядом избу — стол, лавки, кровать, горшки на полке. Её взгляд был удовлетворённым.

— На своих местах.

В избе было две лавки, сундук, настоящая кровать у стены. Подушки аккуратно взбиты, одеяло расправлено, на столе лежала трубка для курения самосада. На лавке валялась мужская косоворотка — грубый холст, вышивка по вороту, рукав вывернут, на плече тёмное влажное пятно. Всё выглядело так, будто хозяин только что вышел.

— А ты что делаешь? — спросила Крада.

— Ставлю еду, — ответила женщина почти механически, но без раздражения.

— Для кого?

— Чтобы стояла.

— Чтобы стояло что? Обед? Ужин?

— Чтобы стояла, — повторила женщина, и в её голосе не было раздражения, только лёгкое недоумение от необходимости объяснять очевидное. — Всё должно быть на своём месте в нужное время. Это… правильно.

Крада почувствовала, как внутри что-то сжалось. Тот редкий момент, когда она хотела понять, что живо, а что лишь облик жизни, всё смешалось.

— А если я её возьму? Вот эту кашу. Возьму и съем. Или выброшу в снег. Что тогда?

Женщина нахмурилась — впервые на её лице появилась эмоция, не злость, а растерянность.

— Тогда придётся ставить снова, — ответила после паузы, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота усталости.

— И что будет, если не поставить?

Хозяйка задумалась.

— Тогда… — она запнулась, выбирая точное слово. — Тогда будет не так.

— Что «не так»?

Ответа не последовало. Женщина просто смотрела на Краду, спокойно и пусто, девушка отступила к двери.

— Где терем? — спросила она уже на пороге.

Женщина подняла руку и указала в ту же сторону, что и все остальные.

Крада вышла, хлопнув дверью. Она надеялась, что громкий звук разобьёт этот жуткий порядок вдребезги. Но за спиной лишь на мгновение воцарилась абсолютная тишина, а потом послышался мягкий, размеренный шорох — женщина, должно быть, снова поправляла рушник. Ставила всё на свои места.

Терем и в самом деле стоял в сердцевине селитьбы — мимо не пройдёшь. Не огороженный, не защищённый, будто и впрямь не нуждался ни в стенах, ни в заборе. Он не возвышался над домами — вырастал из земли, как старое дерево, пустившее корни глубже всех.

Крада замедлила шаг.

С первого взгляда казался ладным, даже красивым: высокий, стройный, с широким крыльцом и резными столбами. Но чем дольше Крада смотрела, тем яснее понимала — никто не вырезал эти узоры ножом. Они шли по дереву, как идут жилы под кожей или тянутся морщины по лицу старца — не для красы, а потому что так было суждено. Узоры не повторялись, не складывались в знакомые солярные знаки или зверей. Они вырастали из самой плоти древесины, звучали её внутренней песней, вырвавшейся из глубины материи.

Крыша не лежала на срубе, а нависала, как сложенные крылья огромной птицы. Окна были узкие, высокие, вытянутые вверх, и в них медленно, лениво переливалось что-то золотисто-тёплое, густое, как застывший мёд или живица, сочащаяся из вековых сосен.

Под ногами глухо скрипнуло крыльцо. Крада поднялась по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастает странное давление — не страх даже, а родство, тянущее кровь к крови.

Запаха гнили здесь не было, но и древесиной, как положено, не пахло. Терем дышал иначе — теплом, телом, глубинной сыростью, как пещера, в которой долго кто-то жил и даже смог уютно обустроиться.

Двери не распахнулись — разошлись, плавно, без скрипа, словно не имели петель вовсе.

Внутри было жарко. Жар шёл не от печи, её Крада не увидела. Он исходил отовсюду: от тёплых, тёмных стен, от пола под ногами, от самого воздуха, который был густым и сладковатым, как в овине после сушки снопов.

Свет лился мягкий, рассеянный, не от огня, а будто сами стены и пол тихо делились изнутри накопленным за долгие годы теплом. Потолок терялся где-то вверху в полумраке, и переплетения балок напоминали гигантские рёбра какого-то древнего, уснувшего зверя. И пол был гладким, тёплым, чуть податливым. Каждый шаг ощущался, как по чему-то живому, принявшему её присутствие.

Он сидел в глубине просторной светлой горницы, высоко, на резном кресле, больше похожем на трон, но не княжеский — слишком простой, слишком древний. Не украшенный, а выращенный из дерева, словно корни сами сплелись под его весом.

Крада замерла, сердце заколотилось где-то в горле. Она ждала увидеть того же окровавленного, истерзанного безумца с дырой в спине. Но перед ней был… другой.

Предполагаемый дядя откинулся на спинку с небрежной грацией человека, давно привыкшего к тому, что пространство подстраивается под него. Локоть покоился на резном подлокотнике так, будто тот вырос именно под эту руку. Жест вполне себе человеческий для того, кто ещё недавно разрывал живую плоть голыми руками.

И был он невероятным красавцем. Высокий, могучего сложения, с лицом, будто высеченным из тёмного мрамора — резким, гордым, безупречным. Длинные иссиня-чёрные волосы были заплетены в тяжёлую косу, лежавшую на плече. Кожа — тёплая, с лёгким золотистым оттенком, будто солнце его не покидало даже зимой.

На нём была не одежда, а что-то вроде живого покрова — тёмные, переливающиеся на свету чешуйки, похожие на кожу гигантской змеи или драконью броню, облегали торс и плечи. А там, где когда-то зияла кровавая рана от вырванных крыльев, теперь расходились по спине мощные, изящные наросты — не обрубки, а скорее гребни или костяные пластины, похожие на складки горной породы или окаменевшие папоротники. Это не было уродством. Это была его новая форма, совершенная и чужая.

Крада непроизвольно попятилась, и доска скрипнула под ногой. Едва слышно, но в абсолютной тишине шорох прозвучал пронзительным эхом.

Голова на троне медленно повернулась. И его взгляд, белый, без зрачков, как в их первую встречу, но теперь полный холодного, бездонного сознания, упал на неё. В бесцветных глубинах что-то дрогнуло — не эмоция, а воспоминание. Он узнал. Белёсость медленно отступила, зрачки собрались — будто он вспомнил, как выглядят люди.

Глаза стали вишнёво-карими, почти человеческими.

— Не гляди так, — сказал он лениво. — Такое чувство, будто меня опять судят любимые родственники. А я их, признаться, терпеть не могу.

Крада не сразу поняла, что это — приглашение.

— Ты… — начала она и осеклась. — Мы встречались по осени? Это правда — ты?

Он усмехнулся. Улыбка была красивой, светской и совершенно безжизненной.

— Мутации, дорогая, — сказал, слегка покачивая головой. — Когда я очнулся, всё вокруг было… ядовито. Эта реальность, она жгла, как кислота. Каждый выживает, как может, слышала? И в тот момент я не нашёл ничего более подходящего для восстановления, кроме местной… протоплазмы, скажем так. Честно говоря, — он развёл руками в изящном, чуть театральном жесте, и чешуйки на его предплечьях сверкнули тусклым золотом, — я не до конца понимал, что делаю. Инстинкт, знаешь ли.

— Ты мой дядя, — сказала Крада глухо. — Это правда? Ты — Упырий Князь, и ты почему-то брат моей мамы.