Глава 3 · Долгая дума — лишняя скорбь

Крада устроилась в горнице вместе с Яркой, всё равно пошептаться им нужно было немедленно, иначе подругу просто бы разорвало. Это оказалась уже знакомая светлица: уютная, с большой кроватью, венчающейся резной спинкой и ярким покрывалом из веселых лоскутов. Словно никуда Крада отсюда и не выходила: на окне чуть покачивались прозрачные занавески из тонкого невесомого полотна, из маленькой вазочки трогательно выглядывал букетик полевых цветов, высохший с осени, но не опавший.

Девушки хихикали и толкались, устраиваясь удобнее, но не зло, а совсем наоборот — с соскучившимся обожанием.

— Ну, я тебя ждала пару дней, — жарко прошептала Ярка, когда они наконец-то удобно устроились — одна к другой. — Если честно, сначала Ярынюшка со мной был, с ним по заботам ходила, у него торговля в лавках с камнями драгоценными, так что не скучала. Вся в делах…

— Он со своими камнями, а ты-то как делами занималась? — подтрунивала Крада.

— Да ты что! А следить, чтобы какая девка городищенская глаз на него не положила⁈ — искренне удивилась Ярка. — Он мне камешек подарил, — прошептала она с гордостью, — смотри.

На тонком изящном пальчике блеснул перстенёк с красным камешком. Горел, как глаз третьей ипостаси Смрага — свирепого чудо-зверя.

— Красивый, — признала Крада. — Страсть, какой горячий.

— Ну, а потом исчез Ярынюшка, как и не был. В комнате его вещей не осталось, Лукьяна сказывала, рассчитался вперёд, чтобы я могла в его комнате жить и харчеваться до весны. В общем, ушёл, подлец, но содержание оставил…

Слова прозвучали горько. Ну и как Краде признаться, что драгоценный боярин Ярынюшка — одна из голов Смрага-змея? С одной из голов, какое счастье построишь-то? Крада и то была удивлена, что злобный Ярынь о Ярке позаботился. Не шибко он влюблённую в него девушку жаловал, насколько она помнила.

— Я бы на твоём месте, — вздохнула Крада, — не очень бы Ярынюшку-то ждала.

— Ты ж знаешь его, — упрямо стояла на своём Ярка. — Неужто не вернётся? Другой обещался? Так сказал бы тогда, у него дух-то прямой.

— Прямее некуда, — Крада погладила Ярку по чёрным волосам. — Он кровь людскую пьёт, Ярка, а тебя волнует только, не обещался ли он другой.

— А кто не пьёт? — рассудительно вздохнула Ярка. — Ты с купцами или бояринами дело имела, знаешь, как богатства достаются? На крови да на страданиях. Да ладно, я точно знаю, вернется. А тогда я поскучала несколько дней, собралась, да по твоим следам и пошла. Ты ж сказала, в какую сторону, ну я и отправилась. Думала, смерть моя пришла, когда на дерево с глазами, что кроваво плачут, вышла. Руки из земли от тех слёз выросли, да как стали меня хватать за ноги. Я завизжала, Рита и появилась. Типа, либо назад воротись, либо сгибнешь тут, руками рублеными захватанная.

— И ты выбрала сгибнуть, — вздохнула Крада, зная ослиную упёртость Ярки.

— С чего это? — удивилась та. — Я ей сказала: пока тебя или Ярыня не найду, буду тут визжать так, что глаза её Страж-дерева полопаются. Ну и…

Девушки захихикали.

— Ну а ты-то? — спохватилась Ярка. — Всё ли рассказала, что случилось-то?

Крада кивнула:

— Всё, что нужно было, поведала, а если и утаила, так, значит, и не нужно…

— А в тереме этого светлейшего Наслава, там женихов подходящих, ты видела?

— Ярка! — Крада толкнула её кулаком в мягкий бок. — Ты ж по Ярыню миг назад страдала?

— Хорошо. — Ярка закрыла рот ладошкой. — Молчу.

Но молчала она недолго.

— А кречет-то, значит, — задумчиво протянула тут же, — кречет твой в окно к нам тогда бился, предупредить тебя хотел? Неужели он теперь вот так, навсегда…

Крада подумала, что Ярка никогда Волега в человечьем облике и не видела.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Ничего навсегда не бывает, пока жив. Да и потом не обязательно. Я придумаю… А ты спи давай, завтра Рита по хозяйству всех погонит с раннего утра, я её знаю.

— Я тоже теперь знаю, — улыбнулась Ярка, неожиданно громко и широко зевнув.

Раннее утро ещё не проснулось — только перевернулось на другой бок. Крада поднялась без звука, как поднимаются те, кто заранее знает: если сейчас заскрипит половица — всё пропало.

Не заскрипела.

Ярка спала, уткнувшись лбом в край полатей, смоляная блестящая прядь прилипла к белоснежной шее, длиннющие ресницы пушисто подрагивали. Крада поправила на ней весёлое лоскутное одеяло, улыбнулась, любуясь бедовой подругой. Как хорошо, что Ярка совсем не изменилась!

Девушка прокралась на цыпочках по большой горнице: там спал Варька, свернувшись клубком у печи, по-мальчишески раскинув руки, будто и во сне готов был сорваться, бежать, лететь. Крада прислушалась. Варькино сонное сопение, потрескивание старой ягушки: все её обитатели добирали самые сладкие сны перед рассветом. Ни кречета, ни Риты не было слышно, очевидно, ведьма выполнила обещание и смогла отвлечь Волега от его неустанного бдения. Натянула новую шубейку, перехватила пояс, сунула ноги в дарёные сапожки и выскользнула за дверь.

Мороз встретил её сразу, без прелюдий, — хлестнул по щекам, вцепился в ресницы. Снег под ногами был синий, хрупкий, утренний. Где-то за баней потрескивал пруд, перешёптываясь сам с собой трескучей наледью.

Сани стояли там же, где она оставила их вечером, под елями. Тёмные, будто вырубленные из ночи, с узорными полозьями, от которых тянуло ледяным холодком — живым, бодрящим. Тройка ждала молча. Кони — не кони, а что-то между зверем, духом и ветром: гривы серебряные, дыхание паром, глаза светятся ровным, спокойным светом. Рита вчера чем-то их накормила, неизвестным. Рассыпала по ладоням искрящийся порошок — не то иней, не то дроблёный лунный свет. При луне он наливался голубым сиянием, превращался в крохотные зёрна, похожие на замёрзшие слёзы. Это «зерно» не насыщало плоть, но подпитывало дух: кони пили лунный холод как воду, и гривы их начинали переливаться серебром ярче.

— Тихо, — шепнула Крада, сама не зная, кому именно: себе или прекрасным коням.

Она забралась в сани, поправила меховую накидку на лавке. В голове крутились мысли — неспокойные, как рваный край тучи на горизонте. Мысли обо всём сразу, ещё сонные, ленивые, неповоротливые.

Кони тронулись сами по себе, без окрика. Сани скользнули по снегу, будто по льду, и вскоре избушка Риты растаяла в темноте. Впереди расстилалась дорога — узкая, извилистая, прорубленная сквозь дремучий лес. Он принял их неохотно, но без злобы. Деревья стояли стеной, их ветви переплетались над головой, образуя свод, сквозь который пробивался лишь редкий свет луны.

Дорога сначала шла ровно, легко: деревья расступались, небо светлело, вдалеке занимался бледный рассвет. Крада даже позволила себе выдохнуть, закуталась глубже, поймала ритм: полозья, дыхание коней, собственное сердце, да далёкий вой волков — глухой, протяжный плач по кому‑то ушедшему.

Туман подполз не сразу. Сначала просто исчезло небо. Потом — даль. Мир сократился до дороги, саней и узкой полосы между деревьями.

И вдруг воздух напрягся, как будто кто-то взял мир за края и чуть-чуть потянул в разные стороны. Материя не выдержала — треснула, зашипел снег под полозьями, и вдруг прямо перед упряжкой из тумана протянулась когтистая то ли толстая ветка, то ли очень худая лапа. Крада от неожиданности взвизгнула, покатилась под лавку, выхватывая на ходу двумя руками заветные кинжалы из-за голенища.

Их было двое. Существа на тонких, ломаных ходулях из голого чёрного дерева, а там, где должны быть туловища, висели лишь обрывки прозрачной, как ледяная шкура, плоти, сквозь неё просвечивали звёзды, но не небесные, а какие-то чужие, мёртвые. Лиц у них не было — только пустые провалы, из которых свисали длинные, до земли, пряди инея, будто волосы. Лапы — мохнатые верёвки из сплетённых жил, заканчивались кривыми когтями.

Они тянули эти скрюченные ладони к упряжи. Кони взвились, заржали — звук резанул, как ножом. Один встал на дыбы, второй рванул в сторону, третий споткнулся, и сани перекосило. Шиш поганый…

Крада, цепляясь за борт, перекатилась на колени и метнула в ближайшее существо кинжал. Лезвие, способное резать плоть, просвистело сквозь обрывки прозрачной шкуры, не задев ничего существенного, и с глухим стуком воткнулось в борт саней позади. Тварь даже не дрогнула.

— Пошли прочь! — крикнула она, и голос её сорвался на скрип от бессильной ярости.

Ответом был визг. Не звук — ощущение, будто кто-то скребёт по внутренней стороне черепа. Краду отбросило к спинке сиденья. Из тумана вынырнула третья тварь — она шла прямо сквозь борт саней. Дерево не ломалось, оно зарастало мгновенным синим инеем и рассыпалось трухой. Удар пришёлся в пустоту, где только что была Крада — она успела откатиться. Вторая тварь вцепилась когтями-верёвками в гриву ближайшего коня. Животное не заржало — оно замолкло. Свет в его глазах погас, серебристая шерсть посерела и обвисла. Конь рухнул на снег.

Крада, закрываясь рукавом, успела выпрыгнуть из саней, они тут же треснули, лёд на полозьях вспыхнул синим.

Снег взметнулся фонтаном, из вихря выскользнула маленькая фигурка — тонкая, белёсая, с волосами, как иней на ветках. Моровка. Глаза горят, рот приоткрыт — не от страха, от восторга.

— Мора, — заорала Крада. — Да твою ж…

— Я только посмотреть! — звонко выкрикнула недевочка, взвихривая небольшой снежной бурей пространство вокруг себя.

— Прячься, дурёха!

Ударило ледяной волной. Твари взвыли, одну отшвырнуло, другая покрылась коркой льда прямо в прыжке и рухнула, разлетевшись осколками. Ледяные лапы-верёвки потянулись к моровке со всех сторон. Мора отскакивала, оставляя на снегу ледяные цветы, но пространства для манёвра не было. Одна из верёвок обвила её тонкую лодыжку. Мора взвизгнула — но не от боли, а от ярости. Лёд на её коже почернел.

Крада, забыв про страх, действовала на инстинкте. Она рванулась вперёд и рубанула оставшимся у неё кинжалом по ледяной верёвке, связывающей Мору. Сталь, заговорённая когда-то на противление нежити, с хрустом перебила сплетение. Тварь взвыла тем самым скрежещущим воем. Мора высвободилась.

— Ближе ко мне! — прохрипела Крада, отступая к тому, что осталось от саней.

Мора, с расширенными от возбуждения глазами, шмыгнула за её спину.

Они прижались к обломкам борта — так твари не могли напасть со всех сторон. Крада держала кинжал наготове, Мора — палку, которую тут же заменила на обломок саней (прочнее, да и длина больше).

Две твари бросились спереди, одна попыталась обойти сзади. Крада встретила первую ударом в грудь — кинжал прорезал плоть, но рана тут же затянулась. Вторая тварь зацепила её за рукав, потянула. Мора, не раздумывая врезала обломком по лапе — существо взвизгнуло, отпустило хватку.

Третья тварь подкралась сзади. Крада услышала хруст снега, развернулась, но не успела — когти уже тянулись к шее. Мора бросилась вперёд, толкнула её в бок. Обе упали в снег. Тварь промахнулась, но тут же развернулась для нового броска.

— Вставай! — Крада схватила Мору за руку, рывком подняла. — Не лежать!

Одна тварь завыла — её лапа повисла плетью после удара кинжалом. Другая отступила, когда Мора всадила обломок ей в бок. Третья, самая крупная, замерла, будто оценивая шансы.

— Тикать нужно, — сообщила Мора, с трудом дыша. — Пока эти сквожники твоих драгоценных коней пожрут. Погодь-ка!

Она что-то швырнула в сторону от саней — маленький, поблёскивающий предмет. Медное кольцо Крады. Оно упало на снег и закатилось под корни старой ели.

Две твари разом дрогнули. Их внимание, эта ужасная, всасывающая пустота, оторвалась от Крады и устремилась к кольцу.

— Бежим! — взвизгнула моровка. — Они оближут, поймут, что их надули, и вернутся!

Они рванули в чащу. Крада впереди, Мора следом. Твари не бросились вдогонку, за спиной царила тишина — страшная, всепоглощающая тишина. Оглянувшись, Крада увидела, что они и в самом деле, потеряв интерес к кольцу, вцепились в сани. Не зубами — всем телом. Драгоценная кибитка хрустнула, как сухая кость. Полозья вспыхнули и погасли. Один конь заржал и рассыпался снегом. Второй рванулся — и туман сомкнулся.

Последний удар был глухим. Потом — тишина.

Туман рассеялся так же внезапно, как пришёл. Остались обломки, вмёрзшие в снег, следы, ведущие в никуда, и холод — настоящий, человеческий, пробирающий до костей.

Крада медленно огляделась. Сани — в щепки. Они уже теряли чёткость очертаний, будто тая не от тепла, а от забвения. Прекрасные кони-духи обратились в иней. От подарка ледяного бога оставалась лишь призрачная тень.

— Шиш поганый, — выругалась Крада. — Кто это был, и куда они подевались?

— Так Сквожники же, — удивилась нелюдь. — Пустые духи, ни мяса, ни сала, дыра вместо желудка. Жрут всё, что движется, а оно в иное проваливается. Сейчас нажрались, как только твои драгоценные кони их животы просквозят, опять голодные будут.

— Да в конях-то — какое мясо? Ледяные духи…

— Они слишком быстрые, — авторитетно заявила моровка. — Вот и попались. Сквожники на очень быстрое кидаются. Нас, к примеру, сейчас они и не заметят, даже если и побежим.

Крада смотрела туда, где минуту назад были сани. Теперь там лежала лишь груда тёмного, бесформенного дерева, стремительно покрывающегося рыхлым инеем. От волшебного дара не осталось и следа, будто его никогда и не было.

— Значит, пешком, — без выражения сказала она, больше утверждая, чем спрашивая.

Мора, всё ещё возбуждённая, дёрнула подбородком.

— Пешком. Интереснее же. Больше всего увидишь.

«Интереснее», — мысленно повторила Крада, чувствуя, как холод, наконец-то добравшись до костей, заставляет её мелко дрожать. Она вернулась к останкам роскошной еще полчаса назад тройки, подобрала с земли свой первый кинжал. Рукоять была ледяной.

— Пойдём, — сказала она, сунув оба клинка за голенища. — Пока не стемнело. И пока новые «сквожники» не учуяли: тут есть ещё что пожевать.

Она шагнула вперёд, в сторону, где, как ей помнилось, должна была петлять дорога. Мора, не спрашивая больше ни о чём, засеменила следом, её босые синие ступни почти не оставляли отпечатков на снегу.

— Крылатое где-то было совсем рядом, — сказала Крада. — Не думаю, что там хоть головёшки от деревни остались, но ты, может, сбегаешь, посмотришь?

Моровка кивнула, крутанулась снежным вихрем и исчезла.

Дрожь наконец начала отпускать, оставив после себя тяжёлую, свинцовую усталость. Крада сняла варежку и провела рукой по лицу. Кожа была ледяной и влажной — то ли от пота, то ли от испарины ужаса, который она не позволила себе прочувствовать в пылу схватки.

«Сквожники». Пустые духи. Жрут всё, что движется слишком быстро.

Слишком быстро.

Это задевало её за живое. Всё её путешествие — это движение на пределе. Бегство, погоня, попытка успеть. Спасти Варьку, договориться с богом, добраться до Риты, а теперь — до князя. Всё в бешеной спешке. И вот он, результат: подарок могущественного существа превращён в труху за несколько взмахов тех, кого привлекает сама скорость.

Крада с досадой подумала о том, как расстроится Ярка, когда узнает о судьбе волшебной тройки. Весной бы эта роскошь всё равно бы растаяла, но они могли бы еще весело провести время, летая по окрестностям.

— Хорошо хоть сундуки с богатством оставила, — вслух сказала неизвестно кому Крада.

— Хорошо, — отозвалось неизвестно что, которое после того, как Крада, подпрыгнув, выругалась, оказалось вернувшейся моровкой.

— Ну? — Крада еле сдержалась, чтобы не дать снежной деве подзатыльник. — Исчезло Крылатое?

Надежда, что Упырий князь остался среди разрушенной опустевшей деревни, терпеливо поджидая Краду, была слабая. Хоть бы следы найти, направление.

— Не-а, — сказала Мора. — Стоит себе, как пряничек.

— Чего?

— А ты сама посмотри, — предложила моровка. — Только осторожно.

— Да какого там шиша?

— Явно не того. А какого — сама увидишь.