Глава 2 · Птичку за крылья не хвалят

Рита, никого не дожидаясь, развернулась и пошла в избу. Дверь осталась распахнутой, словно приглашение или приказ.

Ярка, с трудом оторвавшись от сундуков, спрыгнула с саней, кивнула Варьке и потянула его за руку.

— Ладно, зайчишка, попал — не пропал. Видишь, изба живая, но умная, сразу не съест. Протаптывай дорожку.

Варька, потирая затылок, покосился на Краду, получил от неё короткий, но одобряющий кивок и шмыгнул внутрь, сбрасывая на пороге огромную, не по нему, соболью шубу.

Крада выпрямилась, в последний раз глянув на сани. Ледяные кони стояли неподвижно, их морозное сияние казалось призрачным на фоне жёлтого света из окон. Она вздохнула, и пар от её дыхания растаял в воздухе.

— Спасибо, — тихо сказала она, обращаясь не то к саням, не то к тому, кто их подарил. — Довёз.

В сенях, под самым потолком, уже устроился кречет. Он аккуратно сложил могучие крылья, ввинтив когти в грубую балку. Янтарные глаза в полумраке светились ровным, спокойным пламенем. Он вернулся домой, и это пока для него было главным.

Дверь захлопнулась, оставив во дворе хрустальные сани, недвижных коней и нарастающую, абсолютную тишину зимней ночи.

Рита, стоя спиной ко всем у печи, громко, с каким-то особым, почти яростным усердием, гремела заслонкой. Потом резко повернулась, обвела взглядом всех, кто вторгся в её пространство: перемазанную алмазной пылью Ярку, испуганного Варьку, усталую Краду — и её глаза на миг задержались на тёмном проёме в сени, где виднелся силуэт огромной птицы.

— Ну, — сказала она, и голос её прозвучал хрипло, но твёрдо. — Рассказывайте. С самого начала. И без утайки. — Она двинулась к столу, поставила на него дымящийся глиняный чайник. — Чай крепкий заварю. Похоже, разговор будет долгим.

Ярка, скинув платок, тут же устроилась на лавке, поджав под себя ноги, её глаза горели нетерпением и тем особым, жадным блеском, который бывает у людей, ожидающих хорошей, страшной сказки у походного костра. Варька прижался к потрескивающей печке, украдкой разглядывая странный дом — щели в брёвнах, сушёные пучки трав под потолком, будто бы шевелящиеся в такт дыханию ягушки.

Крада медленно сняла рукавицы, её пальцы были бледными и тонкими, почти прозрачными на фоне тёмного дерева стола. Она подняла взгляд на Риту и начала. Сначала неуверенно, сбивчиво, цепляясь за факты, как за верёвочную лестницу в темноте, а потом — всё ровнее, глубже, ведя их за собой по своим следам в долгую, мрачную и прекрасную зиму, которая теперь казалась не концом, а только началом чего-то большего.

Рита слушала внимательно, не перебивая — всё, от того самого момента, как Крада выскочила из её ягушки вслед за ушедшим Волегом, и до встречи с ледяным богом. Ярка охала, ахала, ёрзала, но держалась — тоже ни слова не вставила. Варька сопел и в особо тревожных местах рассказа вскидывал на Краду горящий обожанием взгляд.

Только когда Крада упомянула, как, вернувшись из дворца ледяного бога, сразу побежала к реке, мальчишка робко вставил:

— Я очнулся, гляжу — снег вокруг, темно, холодно. Дома же засыпал, ну, вернее, пытался не заснуть, её караулил, — кивнул на Краду. — Чтобы без меня к ловцам не убегла. Но, видно, заснул… А тут холодно, темно, непонятно, но такое… Будто у меня что-то болело всё время, а я об этом не знал, и понял только, когда перестало болеть.

Рита, сидевшая напротив, остановила ложку, которой помешивала чай. Её взгляд, тяжёлый и пристальный, упёрся в Варьку. Она подвинула к нему чашку:

— Пей. Горячее поможет телу привыкнуть к его собственному теплу.

— Ну да, — кивнула Крада. — Я бегу, дух перехватило, боюсь — не успею. И вижу — Варька колом встал у самой кромки реки, стоит, как дурень, озирается…

Она засмеялась, глядя на насупившегося мальчишку.

— Ну точно — дурень и есть. И Велимира бежит, спотыкается, падает. Лёдволки кружат, но близко не подходят. А потом вдруг резко — пропали. Были, и нет. И тишина такая наступила, нереальная тишина. В общем, шарф Зоры пригодился. Вот только что с Людвой-то станется, когда деревня узнает, как она правду о Варфе таила?

— Уедет мамка, — кивнул Варька. — Когда я уходил, вещи собирала. Вот снимет проклятие перед всем честным народом, да уедет. У нее где-то тетка в Городище живёт, к ней подастся. В Бухтелках всяко ни ей, ни мне житья не привидится. В лицо-то, может, и не скажут, а за глаза пальцами показывать будут да в спину плевать.

— Понятно, — Рита поднялась, оперлась тяжело ладонями о стол. — Крада, помоги мне там… Нужно дров ещё из поленницы подкинуть.

— Так я же, — Варька сорвался с места.

— Сиди, — ведьма приковала его взглядом обратно. — Это наше с ней дело.

— Шептаться будете? — с обидой догадалась Ярка. — А мы-то…

— Дров принести, — отрезала Рита. — Ты, Ярка, самовар раздувай, а то погаснет. Кто-то же должен…

Она вышла в сени, не оглядываясь. Крада, бросив на притихших, немного обиженных Ярку и Варьку короткий успокаивающий взгляд («ничего, своё узнаете»), последовала за ней. Кречет на притолоке пошевелился, расправил одно крыло на мгновение, но не издал ни звука, лишь его глаза мягко светились в темноте, неотрывно следя за матерью. Рита прошла мимо, не глядя на него, толкнула наружную дверь, и струя морозного воздуха ворвалась в сени, заставив перья на груди птицы едва заметно взъерошиться.

На дворе лунный свет заливал поленницу. Рита присела на кряжистую старую колоду, достала одну из своих вонючих самокруток, чиркнула серником о подол и задымила. Молчала пару мгновений, её лицо в сизом, обманчивом свете казалось слишком резким, высеченным из тёмного гранита, и зловещим, как у каменной горгульи.

— Волега ко мне привела… Надеешься? — спросила она прямо, без предисловий, выдохнув дым струёй, которая тут же сплелась с паром от дыхания.

— Да, — призналась Крада. — Может, что-то…

— Я тебе сразу тогда сказала — ничего. В птицу Око не зашьёшь, убьёшь только. Никак, Крада, погибель наша, тут не извернёшься.

Слова эти повисли в морозном воздухе, как приговор. Крада не стала спорить. Она тоже села на другой, холодный пенёк, и уставилась на свои руки, на тонкие, посиневшие пальцы, показавшиеся ей сейчас беспомощными и чужими. Глупая, детская надежда, которую она тащила сюда, как тот самый сундук с призрачными богатствами, разом рассыпалась в прах.

— Понимаю, — тихо сказала она. — Но я думала, а вдруг его отец…

— Отец? — ухмылка Риты была не менее горькой, чем вонючий дым. — У Семаргла колдовства ещё меньше, чем у меня. Красивый такой пёс, летает себе, горя не знает. Что он может? Озабоченность пролаять? На облака порычать? Он всегда таким был — прилетит, улетит. Нет уж, мой сын — моя ноша, мне и разбираться.

— Я виновата перед тобой и Волегом, — твёрдо сказала Крада. — Хотя и выбора иного не было, чтобы жизнь его спасти, и сам Волег решение это принял, да вот только…

— Знаю, — Рита неожиданно мягко провела её по непокрытой голове, где в волосах уже запутались непослушные снежинки. Ладонь пахла жжёной полынью от самокрутки, но Крада не шевельнулась. Это было… приятно. — Не оставалось иного выбора, девочка моя, знаю, что не оставалось.

— Значит, ты решила, что так и будем жить? Он — как есть, мы — как есть?

Рита коротко, беззвучно кивнула, затянулась, выдохнула струёй едкого дыма. Словно подтвердила: эта тема закрыта навсегда.

— Ты мне теперь как моё дитё, — потом произнесла. — Говоришь, проклятый Наслав тебя в плену держал, потому что ты дочь… Моей сестры дочь, которую он много лет назад в полон увёз?

— Так мне сказали, — подтвердила Крада. — Только с этой… с мамой моей столько всего намешано. И у Капи она непонятно откуда появилась, и вроде как твоей сестрой была, и женой Наслава, княгиней Мстиславой, а потом ещё и приблудной девочкой Ненашей, которую в проклятой полынье топили. Поди разберись — мама это моя, или разные женщины. Но если правда, то, возможно, она и Волегу сможет помочь. Или эти Архи… О которых ледяной бог говорил? Они, кажется, очень могучие боги, те, что до нынешних на нашей земле жили. Силы у них, думаю, немерено.

— Не связывайся, — покачала головой Рита. — Они с человеками дела никогда не имели, их мир, он до нас существовал. А ты…

— Ну уж нет, — Крада резко поднялась. — Знаешь, я ещё кое-что против вас сотворила… Ледяной бог, он-то сказал, чтобы я желание загадала, раз живой в его дворце осталась, а я хотела про Волега, да шиш меня за язык дёрнул Бухтелки эти от проклятия освободить. Уже себя столько раз отругала последними словами за это… Но он, бог этот, еще кое-что интересное сказал. Про чудище, которое разбушевалось… Вроде как… дядькой это чудище мне приходится. Вот я так смекнула: про Упырьего князя он намекал. Того, что Крылатое поломал.

Рита охнула.

— Крада, не вздумай…

— Ты можешь мне помешать? — Крада прищурилась. — У меня с ним, вроде, разговор ничего так получиться мог, если бы Смраг-змей не вмешался. Тогда князь-то Упырий так и сказал: «Сестра позвала». Не сожрал он меня тогда, и сейчас не сожрёт. Ты только… Пусть у тебя Волег побудет, отдохнёт, болезный. И Варька этот, который на мою голову свалился. И Ярка… В общем, я незаметно ускользну, а ты проследи, чтобы вся эта компания за мной не увязалась. Сани только возьму, может, этому чудищу удастся впихнуть все эти фальшивые богатства, мне кажется, он туповат…

— Думаешь, монстр на побрякушки и белоснежные гривы клюнет?

— Ну…

Крада вздрогнула, вспомнив словно вырезанный из камня лик — изящное лицо, чересчур точеные черты, — и ободранное, окровавленное туловище, перевитое тугими мышцами. Невероятно красивое лицо, а в спине — кровавая дыра. Дядька… её родственник?

— Ну попробовать-то стоит, — улыбнулась Крада. — Правда Ярка расстроится. Ей сундук с шубами оставлю.

Из тёмных сеней донёсся резкий, громкий шорох и глухой стук — огромная птица рванулась с места и ударилась крылом о притолоку.

Рита даже не обернулась на звук. Она лишь чуть скосила глаза в ту сторону, а потом снова уставилась на Краду. На её лице появилось что-то вроде горькой, усталой усмешки.

— А ему какой сундук оставишь в утешение?

— Волегу, пока он кречет, сундуки ни к чему, — отрезала Крада. — А если получится, так награда ему будет выше всего на свете. Если я исправлю долю его несчастливую, если сделаю то, что никто, даже ты не можешь.

— И я тебя не остановлю?

— А то ты раньше не пыталась…

Рита только вздохнула.

— Ладно, придумаю им заделье. С тех пор, как ты появилась, у меня всё многолюднее и многолюднее в ягушке становится.

— Ты не рада? — догадалась Крада.

— Да уж как-то привыкла к одиночеству, — кивнула Рита. — У меня же научная лаборатория, эксперименты, а ты мне целый детинец какой-то тут устроила. Но что теперь поделаешь.

— А ты, кстати, в Городище-то была? Что там с Есеей, которая твоего яблока отведала?

— Да уж, — ведьма вздрогнула, вспомнив. — Отвязала от неё Харю. Но об этом потом расскажу. С девочкой всё в порядке, не волнуйся. Только от братьев её с трудом отделалась, они тоже пытались отблагодарить. Ягушка чуть навсегда в чащу не убежала, когда они решили её подремонтировать.

Крада тихо рассмеялась, представив себе ягушку, удирающую от назойливых благодетелей. Этот смех снял последнее напряжение.

— Пойдём, — сказала наконец Рита, вставая. — Замёрзнешь тут. А они там без нас наверняка уже извелись.

— Пойдём, — согласилась Крада. — Ягушка на всех спальни отрастить сможет?

— А то! — улыбнулась Рита. — Эти богатыри, на наше счастье, до неё так и не добрались. Но, Крада… Если ты не вернёшься и оставишь меня со всем этим детинцем, я тебя… Из-под земли достану и снова закопаю.

— Ты иди, — сказала Крада, прислушиваясь к тишине. — А я тут еще немного… Подумаю.

— Не задерживайся надолго… думальщица, — улыбнулась, хоть и несколько напряжённо, Рита.

Крада кивнула. Ведьма вздохнула ещё раз на всякий случай и скрылась в тёмном провале сеней ягушки.

— Выходи, — сказала Крада. — Все ушли. И какого шиша ты…

В лунном круге света, падавшем прямо перед крыльцом, воздух заколыхался, задрожал, будто вода в стакане, и появилась маленькая моровка. Появилась не сразу, а постепенно, как проявляется изображение на старой, намокшей бумаге. Переминалась с ноги на ногу, как всегда, будто ледяной наст жёг ей босые ступни горячим песком. Синяя шейка, не закрытая шарфом, казалась сейчас особенно беззащитной.

— Не гони, — упрямо набычила нелюдь растрёпанную головёнку. — Мне без тебя скучно.

— За санями бежала? — предположила Крада. Ну вот что с этой моровкой ей делать теперь? Не в избу же тащить. Рита и так ругается за детинец, который у неё из Варьки и Ярки получился.

— И вовсе не бежала, — буркнула та. — Снизу пристроилась. Так быстро, — сверкнула возбуждёнными глазёнками, в которых отразилась луна, раздваиваясь. — Я никогда так быстро не летала. Ветер свистел в ушах — у-у-у-х!

— И что теперь ты собираешься делать? — Крада старательно выделила «ты», разделяя себя и маленькую нелюдь.

— Играть, — безмятежно ответила моровка. — Мы с тобой такую игру придумали с шарфом! Дитё так смешно затрясся, когда его увидел! И руками как хвать! — Она с силой сжала свои крошечные кулачки, изображая хватку. — Схватил и не отпускает, а из дырок там, где у него ямы вместо глаз, прямо вода потекла. Солёная. До сих пор, наверное, сидит с этим шарфиком, баюкает. Ну и хорошо, сёстры теперь хоть поиграют сами по себе вволю, без него. Дитё-то — ты верно сказала давеча — как шарфик получил, так никто ему и не нужен стал. Ни я, ни сёстры. Освободились.

— Не буду я с тобой играть. — Крада разозлилась. — Ты помогла — и спасибо, честно говоря, не за бесплатно же. Теперь игра закончилась.

Возбуждённые глазёнки сузились, стали внимательными и… обиженными.

— Закончилась? — переспросила она, и в голосе её послышался тонкий, ледяной свист. — А я думала… новая начнётся.

— Не начнётся. А если тебя ведьма Рита увидит, так сразу в банку посадит для опытов.

— Чего это? Каких пытов? Зачем? — удивилась моровка.

— Посмотреть, из чего ты сложена…

Обиженная гримаса сменилась выражением живого, жадного интереса. Моровка даже привстала на цыпочки.

— И… и что увидит? — прошептала она, и в её голосе прорезалось какое-то болезненное любопытство. — Она, ведьма твоя, может… показать из чего я? А то ведь и сама не знаю. Вроде холодно, вроде мокро, а внутри… пусто, когда не играю.

— Она покажет, — хмуро пообещала Крада, меняя тактику. — Рита тебя на части разделит и всё разложит по баночкам. И будут твои глаза из одной банки смотреть, как твои другие куски изучают. Дни напролёт. Никаких игр, никаких догонялок и пряток, никаких полётов на санях. Только банка.

Тут моровка наконец нахмурилась. Мысль о скуке и неподвижности явно пришлась ей не по вкусу больше, чем идея быть разобранной.

— Не хочу в банку, — буркнула она.

— Вот и я о том, — Крада секунду подумала. — Поэтому слушай сюда. Играем в прятки. Ты должна затихариться так, чтобы тебя ни одна живая душа не заметила. Сможешь.

— Смогу, — с гордостью заявила моровка. — А если не живая?

— Чего неживая?

— Ну, если меня неживая душа заметит, что тогда? Я проиграю?

Крада опять задумалась на мгновение.

— Нет, это не считается. В общем, спрячься так, чтобы тебя никто не видел. И сиди тихо, пока я сама не позову. Поняла?

Нелюдь кивнула.

— Поняла. Вот только… Шарф-то у меня забрали, — она выразительно глянула на Краду.

— И что? Колечко получила взамен? Получила. Какие ко мне вопросы?

— Так если бы я тебя надула, у меня и колечко бы было, и шарфик. А отдать пришлось, дитё-то вцепилось — пальцы не разжать.

— Вот же шиш дырявый, — Крада надеялась, что Ярка не успела точно пересчитать всё добро в сундуках. Хотя, конечно, надежда была призрачной: Ярка бы да не успела? — Возьми себе из сундуков, что понравится, — она кивнула на упряжь. — Только что-то одно… И еще…

Она прошипела уже вслед метнувшейся к саням недевочке:

— Звать-то мне тебя как-то нужно, так?

Та обернулась с недоумением, затем вдруг в глазах зажглось понимание. И… Радость?

— Если будешь… Морой? Как тебе?

— Да норм, — кивнула та и снова устремилась к сундукам.

Вот же они все… На добро-то падкие, что люди, что нелюди…