Глава 1 · Где курицы красавицы, там и петухи — молодцы

Кровь у этого существа была не красная.

Ярка поняла это сразу, как только та выступила из надреза — густая, темная, с сизым отливом, будто в нее замешали золу и болотную тину. Она медленно наполняла вырезанную Ритой ложбинку, лениво переливаясь, и от нее шел слабый пар, как от теплого навоза на морозе.

— Дыши носом, — сказала Рита, не поднимая глаз. — И не глотай слюну. Потом плохо будет.

Пальцы Ярки, сильные и цепкие, держали края разреза. Кожа под ними — или то, что ее заменяло — напоминала влажную, пористую глину, смешанную с рубцовой тканью. Она была прохладной и слегка липкой, будто присыпанной инеем. Под тонким скальпелем Риты расходилась без хруста, почти беззвучно, обнажая не привычные пучки мышц и жилок, а сизую, переливающуюся массу, в которой что-то медленно шевелилось и перетекало, как масло в воде.

— Ну он же настоящий боярин был, — продолжила Ярка, глядя куда-то поверх головы Риты в темноту подвала. — Такой, знаешь… Кафтаны бархатные, сапоги сафьяновые, и как посмотрит — прямо сердце в пятки уходит. А голос… бархатный такой же.

— Режу, — предупредила Рита.

— Да режь, — Ярка коротко, нервно усмехнулась. Ее взгляд скользнул по полкам, уставленным сосудами. В одном плавало что-то с глазами, похожими на мутный кварц, в другом медленно сокращался комок жил, подозрительно напоминавший вырванное сердце. — Я за ним бегала, знаешь, не только потому, что любила. Просто хотелось понять, я вообще для него существовала? А он так и не объяснил. Даже когда прямо спросила.

Существо на столе — неизвестного вида упыренок, сшитый из останков лесной нежити — внезапно захрипело. Звук шел не из горла, которого, казалось, и не было, а из глубины рассеченной полости, словно захлебнувшись тем самым сизым соком. Его конечность, больше похожая на лапу крота с бледными длинными когтями, дернулась, царапнув по дереву стола тихим скрежетом.

— Соль, — бросила Рита, не отрываясь.

Ярка потянулась к ступке с крупной серой солью, чуть промахнулась, и несколько кристаллов упали прямо в рану. Они зашипели, будто попали на раскаленное железо, и от них потянулись тонкие струйки едкого желтоватого пара. Запах гнили резко усилился, смешавшись с ароматом жженой кожи и… озоном, будто после грозы.

— Держи ровно, — бросила Рита, даже не взглянув. Она работала с сосредоточенностью ювелира, вглядываясь в глубину. — Интересно… Консистенция меняется. Ближе к центру — плотнее. Как будто ядро формировало.

— Ядро чего? — Ярка наклонилась без тени брезгливости, с сугубо практическим любопытством, как плотник, разглядывающий гнилую балку. — Оно же живое было? Ну, до того как ты его…

— Сложный вопрос, — ведьма кончиком пинцета аккуратно отодвинула желеобразную массу. В углублении открылась полость, а в ней — нечто, напоминающее скрюченный, высохший стручок гороха, испещренный черными точками. — Скорее, в нём сохранился импульс. Рефлекс. Как у сорванного листа папоротника, который ещё день пытается тянуться к свету. Вот этот «стручок»… — Она извлекла его. Объект был сухим, лёгким, казался хрупким. — Это, возможно, остаток нервного узла. Или его пародия. Смотри, как он тянется к свету фонаря.

Рита поднесла «стручок» ближе к пламени коптилки. И он… пошевелился. Не сильно, не резко. Кончик медленно, почти лениво, потянулся в сторону тепла и света, изгибаясь, как червяк. Из его пор сочилась капелька той же сизой субстанции.

— Ну так вот, — Ярка вернулась к интересующей ей теме. — У нас, значит, сладилось, правда, а потом он исчез, и всё. Будто и не было, — повторила она, возвращаясь к своей мысли. Ее взгляд снова стал отстраненным. — Словно призрак. А что ты с этим делать будешь? — Она кивнула на «стручок» в пинцете Риты.

— Изучать, — ответила ведьма, опуская находку в небольшой хрустальный сосуд с темной жидкостью. «Стручок» зашевелился активнее, будто попал в родную среду. Рита наглухо закрыла сосуд стеклянной крышкой. На ее лице, освещенном снизу колеблющимся пламенем, не было ни отвращения, ни триумфа. Лишь усталая, каменная сосредоточенность и глубокая, вековая грусть в уголках глаз. — Потом — растворю в особых составах. Нужно понять, какой компонент дает эту тягу к свету, к теплу. Это ключ, Ярка. Искра, которую не смогла до конца погасить даже упырья тьма.

Она отложила сосуд в сторону, на полку, где стояли десятки таких же, с разными «ключами» внутри.

— Чтобы вернуть что-то к жизни, — тихо, больше для себя, чем для подруги, произнесла Рита, берясь за скальпель снова, — надо сначала понять, как оно умирало. До самого конца. И что в нем держалось за эту жизнь до последнего вздоха. Даже если окажется всего лишь сухим стручком в сизой глине.

Она взглянула на неподвижное теперь тело на столе. Эксперимент был закончен. Существо, которое никогда по-настоящему и не жило, перестало даже имитировать жизнь.

— Принеси ведро, — сказала Рита, и в ее голосе впервые прозвучала неподдельная усталость. — И большую тряпку. Здесь нужно убрать.

Ярка кивнула, уже разворачиваясь к кадке с тряпьем, как ведьма вдруг резко замерла. Ее рука с испачканным скальпелем зависла в воздухе. Она наклонила голову, будто прислушиваясь к тишине, которая в подвале была не пустой, а насыщенной тихими поскрипываниями, бульканьем жидкостей в сосудах и ровным гулом от самой земли.

— Ты чего? — насторожилась Ярка, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок.

— Страж шепчет, — выдохнула Рита, и ее усталость мгновенно испарилась, сменившись сосредоточенной бдительностью. Ее глаза метнулись к лестнице. — Кто-то подъехал. Очень… заметно.

— Прятаться будем или напугаем? — Ярка автоматически сжала в руке тяжелую деревянную колотушку, валявшуюся рядом для дробления кореньев. — И как твой страж их вообще пропустил?

Рита на секунду прикрыла глаза, слушая незримый отчет.

— Не… нет, — она облегченно выдохнула, и напряжение спало с ее плеч. На мгновение в уголках ее губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Кажется, кто-то из своих. Или, по крайней мере, не враг.

Ведьма сбросила окровавленный фартук в жестяной таз. Быстрыми, уверенными движениями полила останки на столе из пузырька едкой жидкостью, которая с шипением и клубами едкого пара начала растворять плоть в серую жижу. Ярка, не тратя слов, схватила ведро с опилками и высыпала их на останки, впитывать влагу и запах.

— Наверх, — бросила Рита, уже поднимаясь по лестнице. Ярка, на ходу протирая руки о жесткую холстину юбки, последовала за ней.

Они вышли из ягушкиного чрева в горницу, где воздух, пахнущий дымом и сушеным чабрецом, показался пьяняще чистым. Рита лишь щёлкнула пальцами, и ягушка с тихим вздохом древесной плоти подняла лапы-пеньки, прикрыв ковром лаз в подземелье. Ведьма глянула на окно — в инее уже пульсировал незнакомый холодный свет — и резко распахнула дверь, будто выпуская накопившуюся тяжесть.

Прямо перед избой, на утоптанной площадке, стояли сани. Не сани — какое-то ледяное наваждение. Полозья прозрачные, как стекло, но в толщине льда мерцали синие искорки, будто пойманные молнии. Кузов ажурный, весь в морозных завитках, хрупкий с виду, но от него веяло такой стужей, что зубы сводило. И кони… Кони были совсем не из мира живого. Три белых призрака из снежного отсвета и полярной мглы стояли абсолютно неподвижно, не дыша, и от них исходила тишина вечных льдов.

На облучке, закутанная в меха до самых глаз, сидела фигура, сливавшаяся с призрачной роскошью экипажа. А на спинке саней, выставив вперед могучую грудь, опершись мощными лапами с когтями, похожими на изогнутые ледяные сосульки, восседал огромный кречет. Его оперение казалось посеребренным инеем, каждый контур был отточен и ясен, а глаза — два раскалённых янтарных угля, светящихся собственным, хищным, неземным светом — медленно, с царственным равнодушием повернулись и уставились прямо на женщин в дверном проёме.

Ярка онемела. Её мозг, ещё затуманенный подвальным кошмаром, отказывался верить, принимать, складывать в единую картину. С минуту назад её пальцы впивались в холодную, сизую плоть нежити, а теперь перед ней сверкало такое… Такое! Слишком прекрасное и слишком… чужое. От этого зрелища в груди защемило, как от слишком высокой и чистой ноты.

Рита сделала шаг вперед, будто против собственной воли, спускаясь с низкого крыльца на хрустящий снег. Ее рука поднялась, пальцы слегка согнулись, застыв в воздухе в немом жесте — то ли желая прикоснуться, то ли пытаясь отгородиться.

— Волег…

Кречет медленно, величаво кивнул ей массивной головой. А затем его взгляд — и взгляд Риты — переместился на фигуру в санях, которая только сейчас откинула капюшон.

— Ну, добро тебе, Рита! И… Ярка, ты что ли?

Лунный свет упал на знакомое лицо. Бледное, исхудавшее, с глубокой тенью усталости под глазами, но — то самое. Резкие скулы, собранные в тяжелую косу темные с рыжиной волосы.

— Крада? — Выдохнула Ярка.

Девушка в санях сдернула рукавицу и помахала рукой, будто и сама не была до конца уверена, что это не сон.

Ярка бросилась вперед, в глубокий снег, не чувствуя холода, спотыкаясь и падая, снова поднимаясь.

— Крада! Это ты⁈ Живая!

Она врезалась в сугроб у самых полозьев и ухватилась за ледяной борт. Холод мгновенно обжег ее ладони, но она этого не почувствовала. Ее глаза, широко раскрытые, впивались в лицо подруги.

— Я думала или упыри тебя сожрали, или… хуже чего… Тебя-то след простыл! А ты… — ее взгляд безумно метнулся к саням, коням, кречету, — ты… что это? Как?

Крада наклонилась, и её вторая рука в пушистой рукавице легла поверх закоченевших пальцев Ярки.

— Это долгая история, — сказала Крада, и ее голос, охрипший от мороза и чего-то еще, прозвучал как самое дорогое, что Ярка слышала за последнюю вечность. — Очень долгая. А ты… Ярка, что ты здесь делаешь?

Ярка, не отпуская ее ладони, обернулась к ведьме на пороге. Рита молча наблюдала, скрестив руки, и на ее лице мелькнуло то самое сложное выражение — удивление, легкая ирония и понимание.

— Да вот, — Ярка махнула свободной рукой в сторону избы с ее страшным подполом, и на ее лице, мокром от слез, расплылась самая широкая, безумная и радостная улыбка. — Жизнь устраиваю, как могу. Ты ушла, Ярынюшка… Тоже пропал, и не знаю даже — бедолага или подлец. По твоим следам шла, что мне еще оставалось делать, не в виталище же Лукьяны до скончания дней сидеть? Вот и вышла… К дереву с глазами. Чуть на ту сторону Нетечи не отправилась, да только Рита и спасла. Сначала чуть не погубила своим стражем, а потом и спасла. А ты-то, ты! Прямо сказочная царевна!

Кречет каркнул — низко, будто смеясь. В звуке этом была странная, почти человеческая интонация.

— Подожди, Ярка, — засмеялась следом и Крада, выскакивая из повозки.

Но та уже не слушала. Радость и природное любопытство переполняли девушку. Ярка забралась в сани, обшаривая взглядом огромные, прикрытые резными крышками сундуки, гладила расписные бока экипажа. Лёд под пальцами был живым, пульсирующий чужой жизнью, и от этого стало жутковато, но ещё интереснее.

— Да где ж такое богатство невиданное…

— В ягушку пойдемте, — сказала Рита, не сводившая глаз с кречета. К ней медленно и скорбно приходило понимание. А, может, и сразу догадалась, только верить всё ещё не хотела. Материнское сердце — самый верный вещун. — Холодно тут, с дороги чай и бублики не помешают. Там всё и расскажите.

— Нет, ну ты посмотри, какое тут! — Ярка, будто не слыша, бесцеремонно открыла ближайший сундук. Лёд крышки поддался с тихим, мелодичным скрипом. Она влезла в него почти по пояс, из нутра послышались только восхищённые вздохи и звонкое позвякивание.

— Да брось ты, — махнула рукой Крада. — Дары ледяного бога, это до первых тёплых дней. Растают, как только солнышко пригревать начнёт. Все эти побрякушки — один морок.

— Это ты брось! И это растает? — Ярка опустила руки в сундук снова и вытащила в пригоршне россыпь ярчайших алмазов, рубинов, изумрудов. Но это были не совсем камни — в их сердцевине горел внутренний, холодный огонь, и они переливались всеми оттенками зимы: синевой льда, белизной снега, кровавым отсветом морозного заката. Они так сверкали в лунном свете, что заворожили даже Риту, которая, наконец, с усилием, оторвала взгляд от сына и прищурилась, не от блеска, а от странного, тягучего очарования, исходившего от сокровищ. Оно манило и отталкивало одновременно, как глубокая прорубь.

— А то! — подтвердила Крада. — Всё растает. И это, и то, что в других сундуках, и кони исчезнут, и сани. Вода обычная останется. Разве что шубы меховые до следующего Морока доживут, вот их хоть в дело употребить можно.

Ярка выдохнула, разжала пальцы. Алмазы с печальным, мелодичным звоном, будто слёзы, покатились обратно в сундук. Она потянулась к следующему ларю, большего размера, с массивной крышкой.

— И… — начала она, откидывая тяжёлую ледяную плиту.

Крышка поддалась с глухим стуком. Ярка заглянула внутрь и ахнула, не от восторга, а от изумления. Потом повернулась к Краде, и на её лице появилась неподдельная, ехидная усмешка.

— И это тоже растает? Посмотри, что за зайчишка тут трясется.

Она с силой уперлась плечом в тяжелый ларь и перевернула его на бок. Сундук с глухим утробным гулом опрокинулся в снег. Из него, закутанное в шикарную, слишком большую белоснежную соболью шубу, выпало что-то довольно крупное для зайчишки. Существо съёжилось, пытаясь спрятаться в меху.

Крада онемела на мгновение, её лицо стало каменным. Затем она, забыв про усталость, взлетела обратно в сани как на пружинах, наклонилась и грубо, почти срывая, откинула соболий капюшон.

— Варька! Ты как тут… Что Людва…

Мальчишка, весь трясясь то ли от холода, то ли от страха, уставился на нее, потом на Риту и Ярку, потом снова на Краду. Его лицо исказилось от нахлынувших чувств: вины и какой-то детской, упрямой решимости.

— Ты этого зайчишку знаешь? — с запозданием догадалась Ярка, наблюдая, как Крада ощупывает лоб мальчишки, проверяя, не горит ли.

— А то… Варька, — прошипела Крада, и в её глазах вспыхнул настоящий гнев, замешанный на панике. — Что с матерью-то будет? Как ты решился-то, олух проклятый! Она же с ума сойдёт!

Крада, не удержавшись, дала ему смачный подзатыльник.

— Так мать и сказала, — буркнул Варька, потирая затылок. — К делу меня пристроить давно хотела, а у тебя ведовская забота — так оно кормит лучше, чем плотника и кузнеца. Так и сказала: ты башковитая и при монетах всегда. Мне в Бухтелках всё равно жизни не будет, она же всё про батю должна остальным рассказать, как после этого-то? Она и отправила счастья попытать. Все сбежались на сани посмотреть, что за тобой прислали, ну я и… Залез в общем. — Он умолк, снова съёжился, ожидая продолжения.

— Ого! — зыркнула огромными чёрными глазами Ярка. — Никак у тебя, Крадушка, приключений-то ни одно случилось?

— В избу, — наконец подала голос до сих пор молчавшая Рита. Слово прозвучало негромко, но с такой окончательной, не терпящей возражений интонацией, что все трое — Ярка, Крада и Варька — вздрогнули и обернулись. Ведьма стояла на крыльце, её лицо было скрыто тенью, но в голосе звучала сталь. — Всем греться! Там и поговорим.