Часть вторая · Пролог

Ночь раскинулась над землёй бескрайним чёрным полотном, усыпанным ледяными искрами звёзд. Воздух застыл, превратившись в хрустальную тишину, которую разрывал лишь скрип полозьев по нетронутому снегу.

Ветер, рождённый в ледяных лёгких самой зимы, выл за спиной, подгоняя тройку вперёд. Он не просто щипал щёки — он вырезал на коже причудливые узоры, тут же затягивающиеся тончайшей алмазной плёнкой инея. В лицо летела хрустальная крошка, колючая и звонкая, и с каждым вздохом она оседала внутри, холодным сиянием расползаясь по жилам.

Сквозь эту ночь мчались сани, вырезанные из единой глыбы чёрного, как полярная ночь, льда. Но это был не просто лёд. В его непроглядной глубине клубились и переливались целые спиральные туманности — синие, фиолетовые, молочно-белые. Казалось, везёшь за собой кусок зимнего неба, вмёрзший в земную твердь. Полозья, тонкие и острые, как лезвия, не скользили по снегу — они резали его с тихим, удовлетворённым шипением, оставляя за собой две идеально ровные, блестящие, будто отполированные черты.

И кони… Боже пращуров, эти кони!

Их было трое. Вожак — в центре, могучий ледяной утёс. Две пристяжных — чуть меньше, изящнее, с гибкими, как плети, шеями. Кони не из плоти и крови, сотканные из хрустального зимнего света, из морозного сияния, что играет на сугробах в ясный полдень. Их гривы и хвосты — струящиеся водопады из тысяч сверкающих ледяных игл, которые звенели, как разбитое стекло, на бешеном скаку. Глаза — живые сапфиры, горящие холодным, нечеловеческим, всевидящим светом. Из широких ноздрей при каждом мощном вздохе вырывалось не парное облачко, а мелкая, колкая снежная пыль, сверкавшая в лунном свете. Их копыта, прозрачные и твёрдые, как алмаз, не стучали — они звенели, отбивая на мёрзлой земле хрустальную дробь, и там, где они касались снега, на мгновение расцветали причудливые морозные звёзды, тут же уносимые вихрем.

Упряжь — сияющая паутина из ледяных нитей, тончайших и прочнее стали. Каждая пряжка, каждый ремень переливался всеми оттенками белого и голубого. И над всем этим — непрерывный, мелодичный звон. Звенели сани, звенели полозья, пели на ветру ледяные гривы, перешептывались мириады кристалликов снега, взметаемого в неистовом беге.

Тройка неслась через спящий лес, где ветви старых елей тянулись к ним, как скрюченные костлявые пальцы, пытаясь зацепить полозья. Неслась через замерзшие поля, где снег лежал не пушистым покрывалом, а белой, натянутой кожей, под которой угадывались очертания скрытых рвов и кочек. Неслась через саму суть Морока — ту самую пору, когда мир затаивает дыхание, а граница между живым и мертвым, между теплом и холодом становится тоньше паутины. И эта тонкая грань вибрировала, гудела, грозя вот-вот лопнуть.

Крада сидела, вжавшись в спинку саней, закутанная в подаренный богом плащ из шкуры неведомого зверя — столь же белого и холодного. Дыхание застывало ледяными бусинами на ресницах. Мир вокруг превратился в размытую белую полосу, прочерченную силуэтами темных, спящих елей. Луна, полная и беспощадная, плыла над ними, словно еще один застывший конь в небесной упряжке.

А на ее плече, тяжелый и недвижный, как изваяние из темного камня, сидел кречет.

Его оперение, обычно теплое и живое под ее щекой, сейчас было гладким и холодным, будто отполированное ветрами высокогорья. Глаза, два желтых тлеющих уголька, прикованы к пути вперед. Он был частью этой ледяной сказки, ее стражем и бессловесным свидетелем.

— Волег, не дуйся! — Крада прервала торжественное молчание, так как пафос этот её уже начинал тяготить. Её голос, сиплый от мороза, упал в эту вибрирующую тишину, как камень в черную воду, — и не вызвал ни эха, ни ответа.

По ней так лучше бы своим ходом тихонько потопали, чем в этих санях, почти не касаясь земли лететь. Да вот обижать ледяного бога… Ой, не надо. Лучше уж перетерпеть его гостеприимство, чем потом разгребать последствия обиды. Да и… В общем, отказываться совсем не стоило.

Кречет так и сидел ледяным изваянием, гордо приподняв голову, уставился жгучим янтарём в снежный вихрь из-под невесомых копыт.

— Ну, живы же остались! И Варьку от братца нерождённого, пусть и на время, но отвязали, чего злишься? Что не ты меня, а я тебя спасла? Так ты всё равно самый геройский герой оказался-то! Кто во дворец ледяного бога вслед за мной прорвался-то?

Волег лишь резко дернул головой, будто отгоняя надоедливую муху. Звук, который он издал, был похож на скрежет двух льдин друг о друга — сухой, злой, не оставляющий места для возражений.

— Ну да… Прорвался и молодец… — Крада помолчала, но недолго. — Правда, проклятие ледяной бог с кучей имён снимет, когда Людва перед деревней покается за Варфа. Но не будет же ледяной бог брехать…

Она задумалась.

— И зачем ему мое прощение понадобилось? Какую я обиду на Бухтелки могу иметь за то, что Ненашу они всем скопом топили, а? Как ты думаешь, может, Ненаша эта и была мама моя, княгиня Мстислава? Похоже, да?

Кречет промолчал.

— А я и простила, жалко мне, что ли? Они и так поплатились сверх всего… За большее зло человеки без наказания остаются. А тут Тася, которая просто не захотела первой с подругой мириться, так что же ей теперь, как лютой убийце страдать? Что-то эти боги себе думают, нам неведомое… Людва обещала всем рассказать, вот и славно будет. И он меня за задумку с шарфом похвалил…

Кречет наклонил голову, обжёг янтарным светом.

— Ну, ладно, — вздохнула Крада. — Непонятно, похвалил или поругал. Сказал, чтобы не лезла туда, где не понимаю, но хитровыделанной обозвал, это же неплохо, да? Вроде как ума у меня больше, чем у некоторых, так?

Она опять помолчала, уставилась на вздымающуюся из-под копыт позёмку.

— Если бы мы с Велимирой шарф узелком не завязали, так точно бы Варьку свёл братец в эту ночь. Время выиграли, а там Людва покается, и снимет он проклятие, деревня вздохнёт наконец-то спокойно. Если опять чего кто не учудит…

Крада вдруг улыбнулась, вспоминая:

— И какой у них всех вид был, когда на околицу сани эти он подогнал, а? Все сбежались… Только… Жаль, что Лесь не видел, какая я царевна…

И вот тут кречет не выдержал. Он не просто гаркнул. Он взметнулся с её плеча, взвился на полкрыла над санями в вихре снега и ветра, и его крик прорезал ночь не птичьим клёкотом, а чем-то первобытным и страшным — криком раненого зверя, криком души, которую насильно запихнули в чуждую оболочку и заставили молчать. Звон упряжки на миг взвыл в унисон, и кони на мгновение сбились с шага. Потом он рухнул обратно на её плечо, тяжело дыша, и впился когтями так, что боль, острая и живая, пронзила онемевшее тело.

— Ай! Да поняла я! — крикнула Крада, хватая его за ногу, но не пытаясь отодрать. Боль была почти благодатной — она прожигала онемение, возвращала к телу, к «здесь и сейчас». — Всё поняла! Молчу уж… молчу! Не буду про… О, смотри, уже Страж-древо! Быстро домчали, а?