Глава 6 · Велико, да болото; мала, да нивка

Идти по заснеженным нивам — это, конечно, совсем не то, что мчаться на волшебных конях. Снег лежал неравномерно, будто его не просто наметало, а бросало горстями: здесь он держал, звенел под подошвой, а через шаг — уходил из-под ноги, втягивая пим в холодную глубину. Даже моровка уже не скользила нежным инистым вихрем по снегу, а через полверсты уже устала, так же, как и Крада, проваливалась теперь в рыхлые сугробы. Она то и дело встряхивала головой — с прядей слетали кристаллики, вспыхивая в тусклом свете. В её движениях ещё чувствовалась природная лёгкость, но уже проступала человеческая усталость — она часто останавливалась, чтобы перевести дух, и тогда её плечи опускались, а взгляд становился рассеянным.

— Нам нужно найти где-то этот Гусь-камень, — объясняла Крада, вытаскивая ногу из очередной снежной ловушки. Она тяжело дышала, вся облепленная потемневшими комьями, и наверняка со стороны напоминала потешную бабу, которую детишки лепят по первому снегопаду. Пар клубился перед лицом, оседая инеем на воротнике. Рукавицы промокли, волосы прилипли ко лбу, а спина горела от усилий.

— Ну, если ты не знаешь, где он, то хотя бы — какой? — Мора тоже с напряжением сопела, но любопытство в её глазёнках, несмотря на усталость, прожигало все вокруг.

— Да не знаю, этот Архаэт — вот же имечко родственники дали — толком не объяснил. Сказал только: «Гусь камень, на солнце не горячий, в мороз не холодный». Как-то так. Ну и гусь почему-то же назвали? Чем он на гуся может быть похож?

— Клювом? Или крыльями?

— Это у всех птиц есть, — с досадой махнула рукавичкой Крада. — Его бы и назвали, вроде: Птиц-камень. Ну или Орёл — так красивее. Гусь-то что? Гусь — он для жаркого да для пуха.

— Или Кречет-камень… — вдруг добавила моровка.

Крада остановилась. Мора сейчас пытается язвить? Выражение лица у маленькой нелюди было довольно невинным, она сделала вид, что очень занята — ковыряет носком снег. Но…

— Или кречет, — исподлобья посмотрела на неё Крада, взглядом тяжёлым и многозначительным. — А его назвали Гусь — и всё тут. Я вот что думаю…

— Что? — Мора, несмотря ни на что, оставалась готовой к любому приключению.

— Я думаю, что кроме тебя никто такое не сможет, — убежденно произнесла Крада, и тут же ойкнула, схватилась руками за воздух и пропала в очередном сугробе. Вылезла из него на ненадёжную тропку через мгновение, теперь вообще вся запорошенная — по самую макушку.

— Ты же быстрая, юркая и незаметная, — польстила она моровке. — Вот по свету побегай, послушай, что люди говорят.

— Так я далеко не могу от полыньи, — призналась нехотя Мора. — Только если речка рядом.

— А здесь где?

— Так под нами же, — пожала плечами нелюдь, и Крада обмерла, стараясь не делать резких движений.

Воображение тут же услужливо нарисовало чёрную, ледяную воду под метровой толщей снега и льда, тихую и бездонную.

— Тонко?

— Да не, сани-то лёд выдержали, пока те твари не проломили, так что — не бойся.

Крада огляделась. Ветер стал резче, пробираясь под одежду, заставляя ёжиться. Где‑то вдали, за линией снега, казалось, шевелилось что‑то — но это могла быть просто игра теней.

— Скоро стемнеет. Нужно найти место для костра, — пальцы уже плохо сгибались, в животе тянуло от голода, но думать об этом не хотелось — сначала надо было решить, где спать.

— Огонь? — Мора надула губы. — Мне нельзя там, где огонь. Разведёшь костёр — я уйду, останешься одна.

— А в темноте я как тебе пойду? Да и устала.

— И что, дядюшка-то не предложил переночевать? — ехидно осведомилась маленькая моровка. Слишком уж быстро бестия перенимает человеческие черты. По крайней мере, в той их части, которая касается ехидства. И говорить-то стала так складно…

— Я и не просилась, — ответила она. Вздрогнула от одной мысли: остаться на ночь с этими порождениями Архаэта. — Если продолжишь так шутить дальше, я тебя обратно в полынью выкину. Пешком дойду, не побоюсь лишний крюк сделать. И знаешь ли… Родственников не выбирают.

Наслав этот, изверг, отцом оказался, а тут еще один…

Мора прыснула и сразу сделала невинное лицо.

— Я просто спрашиваю.

— Не спрашивай так больше, — буркнула Крада и пошла вперёд.

— Только еще разочек, — моровка засеменила следом. — А тот дядька твой, он прямо всю деревню поломал?

— Тут хуже, — вздохнула Крада. — Знаешь, я думаю, он ведь крылатый был, я видела. И пока в чреве земли спал, питал силой своей полётной её плоть. Вот и рождались на ней человеки, которые к полётам способны были.

— Это как от наледи мы, зимние существа, происходим?

— Ну да, верно, — кивнула Крада. — Селитьба-то, или как у вас в Приграничье называют — деревня, величалась Крылатой. Люди такие в ней рождались, крылатые человеки. А он, дядька мой Архаэт, крылья свои заломал, с корнем выдернул, сила полёта из земли и ушла. Он этих людей не просто сожрал, он их сути лишил. Без крыльев они что? Ползают по земле, из пустого в порожнее переливают…

Она вспомнила мужика у колодца, с жуткой сосредоточенностью наполняющего и опустошающего вёдра.

— Тут знаешь, с умом подойти нужно. Где-то же крылья его спрятаны? Не может такая великая вещь просто так исчезнуть. Не дело это, что крылатые больше не рождаются. Позже, наверное, займусь, как Гусь-камень найду, маму повидаю, да уговорю её Волега в человечье обратно обличье пустить. Как было: хочет — птица, хочет — человек.

Моровка промолчала. Кажется, глубоко задумалась.

К сумеркам поле раздалось шире, чем казалось днём. Белизна растянулась до самого горизонта, и нигде — ни дерева, ни кургана, ни камня, за который можно было бы зацепиться взглядом. Только снег, да небо, постепенно темнеющее, тяжелеющее. Ветер перекатывал по насту сухие снежные крупинки, и они шелестели, как песок. Где-то вдалеке, за линией горизонта, сгущались тучи — но это могло быть просто игрой света.

Крада замедлила шаг и стала смотреть под ноги внимательнее. Снег там уже не хрустел, а глухо стонал, будто жаловался на тяжесть её шагов. Она прислушалась: глубоко внизу что‑то ворочалось — не грозно, а словно вздыхало во сне.

— Под нами река, — сказала Мора. — Не та, большая. Другая. Спит.

— Я чувствую.

Она остановилась окончательно, закрыла глаза и прислушалась. Не ушами — всем телом. Теперь знала, что глубоко внизу, под толщей снега и льда, медленно ворочалась вода. Это было не угрожающее движение, а скорее размеренное, как дыхание спящего зверя. Она представила, как под ними течёт невидимая река — тихая, упрямая, не сдавшаяся морозу.

Пространство вокруг было пустое, как выскобленный стол. Ни огонька, ни дымка, ни тени — только ровная белизна, уходящая в сизые сумерки, да ветер, лениво перекатывающий по насту сухой снег. Холод становился ощутимее — он уже не щипал кожу, а проникал глубже, до самых костей. Крада поёжилась, обхватила себя руками, пытаясь удержать остатки тепла. Мысленно перебрала припасы: кусок чёрствого хлеба, горсть сушёных ягод, фляга с ледяной водой. То, что осталось из собранного в ягушке Риты, конечно, ничего у Архаэта Крада брать не стала. На ужин хватит.

— Ладно, — сказала она наконец. — Без костра так без костра. Не впервой.

— Правда? — Мора оживилась. — А ты без огня не замёрзнешь?

— Замёрзну, — честно ответила девушка. — Но не сразу. А там как повезёт. «Авось», знаешь ли, наше родовое божество, — фыркнула Крада.

Ночлежище она выбрала не сразу, и не потому, что сомневалась, — просто в таких местах спешка редко прощается. Она прошла ещё несколько шагов, осторожно, будто примеряясь к земле, потом остановилась, притопнула, дала снегу осесть под подошвой и только после этого кивнула, словно сама себе.

Здесь. Вроде держит — а большего в поле ночью и не просили.

Она прислушалась к ветру, к тому, как снег поскрипывает под ногой, к лёгкому гулкому звуку, который идёт от замёрзшей земли под поверхностью. Затем опустилась на колени, сметая тонкий снег с небольшого бугорка.

— Помогай давай. Или ты только ехидничать умеешь?

— Я умею многое, — обиделась Мора и демонстративно отвернулась. Но через миг всё же скользнула ближе и начала ладошками приглаживать снег, оставляя на нём узоры, похожие на рыбью чешую.

Работали молча. Сумерки сгустились быстро, будто кто-то опустил на мир тяжёлую шерстяную попону. Небо стало низким, фиолетовым, и в нём уже проступили первые бледные звёзды — острые, как льдинки. Поле утратило белизну, превратившись в ровную тёмную пустоту, где не за что было зацепиться взглядом. Ветер пошёл низом, не резкий, но настойчивый, и снег под ним начал тихо поскрипывать, словно переговаривался сам с собой.

Ладони наткнулись на накрепко схватившийся ледяной камень — холодный, тяжёлый, устойчивый. Крада достала верёвку, обвила ею талию, проверила узел, потом провела другой конец к камню и закрепила надёжно, сжимая петлю так, чтобы даже если тело чуть соскользнёт по насту, оно не скатится вниз. Да и ветром, поднимись буря, сразу во сне не утащит.

Мора всё это время стояла рядом, не приближаясь и не отходя, будто между ними пролегала невидимая черта, переступать которую она не решалась. Босые ноги моровки едва касались поверхности, инеистые пряди на ветру почти не шевелились, и только взгляд выдавал живой интерес.

— Ты всегда так устраиваешься? — спросила Мора наконец.

Крада не сразу ответила; она прислушивалась к полю, к тому, как оно дышит под слоем снега, как где-то глубоко ворочается вода, не просыпаясь, но и не засыпая до конца.

— Если не собираюсь утром проснуться в другом месте — да. Не хочу вдруг обнаружить, что меня куда-нибудь утащило ветром, — ответила, проверяя, как верёвка держит тело и камень. — Тогда так.

— Люди странные, — фыркнула Мора. — Вы заранее знаете, что во сне беспомощны, и всё равно ложитесь спать.

— Ложимся, так как сон силу даёт и от невзгод лечит, — пояснила Крада. — Садись ближе. От меня хоть чуть тепла будет.

— Мне нельзя близко, — ответила Мора не сразу. — Я хочу, но от тебя… плохо.

— В каком смысле?

Мора помялась, потёрла ладонью запястье, где снег схватился тонкой корочкой.

— Жжёт. Но… — она замолчала, нахмурилась, будто злилась на себя. — И тянет.

Крада посмотрела на неё внимательнее, но ничего не сказала. Ветер прошёлся низом, снег начал тихо скрипеть под своими крошками, и тишина, казалось, загустела. Мора подошла и села, но не рядом, а чуть поодаль.

— А если придёт кто, а ты спишь? — спросила она шёпотом.

— Кто?

— Ну… всякое. В поле ночью много чего ходит.

— Значит, будем знакомиться, — пожала плечами Крада. — Я нынче вообще со всеми знакомлюсь. С ледяными богами, с нерождёнными, с моровками… Знаешь ли, ко мне, можно сказать, целая очередь выстраивается. Добавлю в список ещё кого-нибудь — невелика беда.

— Я не в очереди! — тут же возмутилась Мора.

— А где?

— Я… просто рядом.

Крада усмехнулась, но ответить не успела.

Сначала ей показалось, что это ветер. Потом — что снег оседает. А следом она ясно услышала: кто-то шёл. Медленно. Не проваливаясь. Слишком ровно для человека.

— Слышишь? — прошептала Мора.

— Слышу, — так же тихо ответила та, не шевелясь.

В поле, шагах в тридцати, проступила тень. Не фигура — скорее, намёк на неё. Словно воздух там был плотнее, темнее. Она двигалась, но каждый шаг будто запаздывал.

— Эй, — негромко сказала Крада. — Мы не твои.

Тень остановилась. Поле замерло. Ветер шевелил снег, но звук больше не шел с земли, а словно откуда-то сверху, с самой пустоты. И тогда раздался голос — скрипучий, глухой, с лёгкой насмешкой.

— А чьи?

Мора вздрогнула.

— Мы вообще проездом, — добавила Крада. — Переночуем и уйдём. Без огня, без следа. Не напакостим.

Тень будто наклонила голову.

— Без огня… — протянула она. — Значит, знаете.

— Приходилось учиться, — сухо сказала Крада.

Молчание растянулось. Холод вокруг стал гуще, словно ночь решила проверить их на прочность.

— Здесь река, — наконец произнёс голос. — Под снегом.

В темноте как будто усмехнулись.

— Знаю, — кивнула Крада. — Потому и огня не палим. Там… Посмотри, я отделила тебе ровно половину.

Она кивнула на придавленную ледышкой тряпицу, в которой и в самом деле оставила половинку краюшки хлеба и сухих ягод.

Тень постояла ещё мгновение, раздумывая, и тяжесть в воздухе, давившая на грудь, начала понемногу ослабевать, рассеиваться. Ночной гость тихо, почти неслышно, рассмеялся — звук был похож на треск лопающегося под давлением льда.

— Бывалая, — сказал он. — Ладно. До утра — ваше. Только не храпите.

И растаял, растворился в темноте так же внезапно, как и появился. Лишь одинокий след на снегу — неглубокий, будто от огромной птичьей лапы — остался на секунду, но его тут же замело позёмкой. Гостинцев ночной гость не взял.

Мора вдруг фыркнула — коротко, не удержавшись.

— Он смешной.

— Не говори так, — негромко сказала Крада. — Ещё услышит. А у тебя чувство юмора так себе…

— Пусть, — буркнула Мора. — Это кто был?

— Кто-то местный, — ответила Крада, пошевелив онемевшими пальцами. — Я по Мороку-то до этой зимы далеко от дома никогда не шастала, с ледяными обитателями не очень знакома. Видимо, из тех, кто не любит, когда будят спящие воды. Страж, что ли. Или просто старый хозяин этих мест. Таких много в глухозимье. Ты лучше должна знать.

— Со всеми не перезнакомишься, — слабо пискнула моровка.

Они замолчали. Ночь окончательно вступила в свои права. Где-то далеко под снегом шевельнулась вода, и Крада вдруг подумала, что Гусь-камень, если он и есть, тоже может быть таким — ни тёплым, ни холодным. Просто терпеливым. Ждущим.

— Крада… — голос Моры донёсся уже сквозь сон. — А если мы его не найдём?

— Найдём, — ответила она, сама не зная, кому больше — моровке или себе. — Обязательно найдём, куда мы денемся?

Ветер завыл громче. Крада подтянула верёвку, проверяя узел. Холод уже не просто пробирал — он впивался в кости, заставляя тело дрожать. Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить тепло очага, запах печёного хлеба…

Крада то проваливалась в сон, то выныривала из него, как из ледяной воды. Сознание плыло, цеплялось за обрывки мыслей: верёвка, камень, скрип снега… Холод медленно, терпеливо подбирался к телу, пробирался сквозь шубу, одежду, кожу, пока не достиг самых костей, и они начинали ныть тупой, неумолимой болью. Где-то под снегом, в ледяном плену, неустанно ворочалась, вздыхала вода, и от этого звука было не по себе — словно кто-то очень большой и старый переворачивался во сне с боку на бок, и земля слегка содрогалась.

Один раз она проснулась от странного, смутного ощущения — будто рядом, в ледяной пустоте, стало чуть теплее. Не тепло — просто исчезла та острая, режущая струя холода, что била в бок. Она медленно, с трудом открыла глаза, отяжелевшие от дрёмы.

Мора сидела неподалёку, но теперь — слишком близко для той дистанции, которую она держала раньше. Не касалась, но была рядом — спиной, плечом, самим своим присутствием. От неё исходил слабый, холодный свет, но под ним, кажется, снег чуть подтаял, потемнел.

— Ты чего? — хрипло спросонья спросила Крада.

Мора вздрогнула.

— Я не хотела, — быстро сказала она. — Просто… так легче. И хуже.

Она протянула ладонь, показав на снег под тем местом, где только что сидела: на белой поверхности осталось небольшое, но отчётливое тёмное пятно — влажное, подтаявшее.

— Видишь? — с досадой, почти со злостью прошипела она, сжимая пальцы в кулак. — Мне нельзя. А я всё равно лезу.

— Отойди, — мягко, но твёрдо приказала Крада. — Чего тебе мучиться?

Мора кивнула и послушно отпрянула, снова становясь холодной, колючей, отстранённой, как и прежде. Но в её синих глазах, мелькнувших в темноте, Крада успела увидеть что-то вроде укора — не к ней, а к самой себе.

— Я ещё попробую, — тихо произнесла Мора после долгой паузы. — Позже. Если не растаю совсем.

— Не растаешь, — сказала Крада, закрывая глаза и чувствуя, как снова накатывает сон. — Ты же упрямая. Утром растолкай меня. Чтобы не уснуть… навсегда.

Мора ничего не ответила. Только обледеневшая река тихо вздохнула под ними. А может, показалось.