Глава 7 · О чем не сказывают, о том не допытывайся

Ярка, сжав зубы, дробила в каменной ступе что-то твёрдое и смолистое. Каждый удар пестика отдавался в висках тупой болью — Рита велела толочь до состояния серой, горькой пыли, без единой крупинки.

Варька сидел на полу у печи, чистил корзину лука. Слёзы текли у него по лицу ручьями, он шмыгал носом и злостно сдирал шелуху вместе с половинкой луковицы. Шелуха летела в сторону, попадала в таз с чистой водой для варки. Ярка видела это краем глаза. С каждым промазанным броском её плечи напрягались сильнее.

— Эй, — не выдержала она наконец, не отрываясь от ступы. — Ты на луковницу нам чистишь или еду для скотины готовишь?

Варька вздрогнул, уставился на неё мокрыми от слёз глазами.

— Чего?

— Шелуха в воде плавает. Всю миску загадил.

Он покосился на таз. Действительно, на поверхности болтались бурые плёнки.

— Выловлю, — буркнул он и потянулся к воде замызганными пальцами.

— Рукой⁈ — Ярка ударила пестиком так, что ступа звонко дзынькнула. — Ты совсем дурак? Теперь всю воду менять! Будем мыть из той же луковой жижей?

— Не ори ты! — огрызнулся Варька, отдёргивая руку. — Не княгиня мне, чтоб приказы раздавать! Сама бы лучше помогала, а не языком молола!

— Языком? — Ярка оставила ступу, подошла к нему. От неё пахло пылью и злостью. — Я тут с утра по приказу Риты грызло это дроблю, которое тебе в жизнь не расколоть. А ты даже лук почистить как человек не можешь. Только мусоришь. Как дома, у мамки, да?

Варька вскочил. Луковица выскользнула из пальцев, стукнулась о половицу и юркнула под стол — туда, где уже валялись комки высохшей шелухи.

— А ты как? Я хоть работать пришёл! Меня Крада… меня Крада не зря взяла!

— «Взяла»! — Ярка фыркнула, и в её смехе была острая, ядовитая жалость. — Она тебя, как вошь из шубы, вытряхнула, зайчишка. А ты возомнил себя кем? Оруженосцем?

Глаза у Варьки налились кровью. Он шагнул вперёд, сжав кулаки. Он был ниже её, но шире в плечах, и от него теперь пахло луком и потом.

— Заткнись про неё! Ты… ты ей и не подруга вовсе! Где ты шлялась, когда она одна по лесам плутала? За тем своим бегала…

Он осёкся на миг, но было поздно.

— … за оборотнем своим, который тебя же, гляди, на корм обещал упырям!

Ярку словно ударили по голому нерву. Всё лицо её сперва побелело, а потом залилось густой, некрасивой краской. Она прошипела, низко, горлом, как кошка перед прыжком:

— Повтори. Про него. Повтори, и я тебя этой…

Она потянулась к тяжёлой каменной ступе.

В этот момент из-за занавески в кутник зашла Рита, вытирая руки о тряпицу, испачканную чем-то тёмно-бурым и липким. Запах от неё шёл странный, сладковато-гнилостный, как от пролежавшей всю зиму падали.

Они замерли: Ярка с искажённым злобой лицом, Варька, тяжело дыша, с поднятыми кулаками.

— Доколоти, — тихо сказала Рита, кивнув на ступу. — До пыли. И лук дочисть. Весь. Без шелухи. А потом — оба за дровами. На неделю вперёд. Порознь. Варька — к старому дубу на высечке, сушняк ищет. Ярка — к оврагу, хворост ломает. Кто первый вернётся, тот ужин начинает варить. Кто последний — моет полы и миски. И чистит ведро для отбросов.

Она посмотрела на них по очереди. Взгляд её был плоским, как поверхность ножа.

— А если услышу хоть слово грубое друг другу — оставлю обоих ночевать в бане. Выяснить, кто там… по ночам вздыхает.

Она повернулась и скрылась за занавеской. Из кутника донёсся глухой удар — будто туша упала в кадку. Потом что‑то хлюпнуло.

Ярка и Варька стояли, не глядя друг на друга. Гнев ещё бурлил в жилах, но его уже придавила холодная, неоспоримая тяжесть приказа. И страх, но не перед Ритой, а теми вздохами в темноте, которые они оба в предыдущую ночь слышали очень хорошо.

Молча, скривившись, Ярка вернулась к ступе. Звякнул пестик. Варька плюхнулся на доски, подобрал грязную луковицу и начал её обдирать, стараясь не ронять больше ни соринки. В избе стоял только скрежет камня о камень да тихое, сердитое сопение.

— Эй, — шепнул наконец, не выдержав, Варька. — А это… в бане… Оно давно?

— Так когда я сюда пришла, уже было. Рита строго-настрого запретила даже подходить. В сенях из таза моемся.

— Так что там, как думаешь?

Ярка ударила пестиком, но уже без прежней злобы, скорее от нетерпения.

— Спроси у Риты. Меня туда не пускают.

— Но ты же слышала. Вздыхает.

— И не только вздыхает. Булькает иногда. Как будто через солому пьёт.

Она отставила ступу и потянулась, хрустнув костяшками пальцев.

— И что? — спросил Варька, и в его голосе прозвучал не страх, а что-то другое.

— А то. Рита нас туда засадит, если услышит, как мы опять грызёмся.

— Ну и что? Может, там не так страшно. Вдруг это просто… больной кабан какой. Или пораненный лось, которого она выхаживает. Мне бы лося близко посмотреть… — мальчишка закатил глаза. — Только издалека и видел.

Ярка фыркнула, но в её глазах зажёгся тот же азартный огонёк.

— Лось? С такими вздохами? И тайнами? Ты сам-то веришь?

— Не верю, — честно признался Варька. — Потому и хочу глянуть.

Они замолчали. Мысль, высказанная вслух, повисла в воздухе, густая и соблазнительная.

Варька встал, подошёл к столу, упёрся ладонями.

— Я не могу, — выдавил он. Голос его был хриплым, как будто он не говорил целый день. — Не могу так. Сидеть и слушать, как оно там… дышит, и гадать, что там притаилось. Лучше знать, нет?

Девушка резко обернулась.

— А я не дура, чтобы лезть туда, куда не надо.

— То есть ты боишься, — упёрся он. В его голосе зазвучала та самая, знакомая Ярке с детства, деревенская упрямая нота. — Боишься, что Рита накажет. Или там что-то тебя… схватит.

— Она не просто накажет, а убьёт, — сказала Ярка, но уже без прежней уверенности. Скорее, констатируя факт, который только подогревал интерес.

— Она же грозилась туда посадить… А мы сами! За что убьёт-то? Да и не узнает. Если тихо. Под окном большая щель есть, мне вчера, когда дрова носил, видно было.

— Ты уже подсматривал? — в голосе Ярки прозвучало почти уважение.

— Нет. Побоялся. Одному как-то… А вдруг там чудо невиданное, а не лось и не монстр?

— Какое чудо?

— Ну… Волшебное. Если бы пакость, чего ведьме её в бане своей держать?

— У неё таких пакостей, — Ярка махнула рукой.

— Так в подполе же, — не сдавался Варька. — Она же их там…

— Она их на части разбирает, — призналась девушка. — Смотрит, из чего сделаны.

— Вот и я о том же… Была бы пакость, уже давно бы разобрала.

Ярка медленно протёрла руки о холщовую юбку. На её ладонях остались серые разводы от каменной пыли.

— Ладно, — выдохнула она. — После ужина. Когда Рита уйдёт в кутник с этими своими… кореньями. Там она до полуночи режет да по банкам рассовывает.

Девушка посмотрела на Варьку оценивающе.

— Только если ты пикнешь, или чихнёшь, или ещё какую дурь сделаешь — я тебя сама в ту баню закину. Понял?

* * *

Когда Рита скрылась в подполе, они, не обменявшись ни словом, крадучись выскользнули в сени.

Дверь на улицу приоткрылась с тихим, предательским всхлипом. Девушка и мальчик на секунду замерли на пороге, ослепленные кромешной, бархатной тьмой. Небо исчезло, съеденное стужей, только где-то в вышине тускло светилась ледяная краюха месяца, не дающая ни тепла, ни теней.

Они пошли к чёрному силуэту бани в дальнем углу двора. Снег под ногами был не пушистым, а спрессованным в жёсткий, хрустальный наст, звенящий с каждым шагом, будто они ломали рёбра скованной земле. Звук был таким громким, что казалось, он разбудит весь лес, спящий за околицей.

Баня выскочила перед ними внезапно. Брёвна, почерневшие от времени и пара, вросли в сугроб по самую крышу. Маленькое волоковое окошко под коньком было затянуто толстым, пузыристым льдом — слепой глаз.

Здесь, в колодце между баней и забором, мороз стоял особенный. Он не кусал, а лип. Цеплялся к ресницам, мгновенно покрывая их инеем, впивался в голую кожу у висков жгучими волосками. И запах… Он был еле уловим, но оттого ещё назойливее. Кислый, как смесь мокрого пепла и старой, нестиранной шерсти, пропитанной потом. Или немытого, живого тела, запертого в тесноте. Они замерли, вжавшись в стену, слушая. Из-за двери бани не послышалось ни звука. Только запах стал чуть слаще, будто из щели поддувало теплом.

Окно было высоко. Ярка толкнула Варьку локтем в бок и кивком указала на корыто, вмёрзшее в землю у стены. Оно сидело в снегу, как каменное. Варька упёрся в наст ногой, с силой дёрнул. Лёд сдался с тихим, скрежещущим скрипом, который прозвучал громче любого крика.

Они замерли, вжавшись в стену, слушая. Из-за двери бани не послышалось ни звука.

Варька перевернул корыто и поставил под окно. Дно, покрытое шершавым инеем, зловеще заскрипело под валенком. Он ступил на него, поднялся, прильнул к ледяному пузырю окна. Сперва только чернота, постепенно бледнеющая слабым, тусклым светом откуда-то снизу, как от гниющего пня. Он выхватывал из темноты полок, чёрную каменку.

Потом зрачки расширились, выловив из мрака отсвет — не от огня, а от какого-то тусклого, фосфоресцирующего пятна.

Варька вгляделся, затаив дыхание.

На голом земляном полу сидело что-то бесформенное, аморфное. Сгусток тёмно-серого, почти чёрного вещества, которое медленно, лениво перетекало само в себя, как густая смола. И от этого бесцельного течения исходил тот самый кислый запах запертости и нестиранного тела. Оно было бесконечно одиноким, и его одиночество ощущалось таким плотным и тяжёлым, что, казалось, прогибало сам пол.

И вдруг на его поверхности, там, где серая масса была чуть светлее, возникло как бы лицо. Не человеческое, на нём не проглядывалось ни глаз, ни рта. Просто намёк на черты, сливающиеся и расплывающиеся, как образ в треснувшем зеркале. И это нечто повернулось к окну.

Оно не могло видеть Варьку, но как-то почувствовало его присутствие. Ленивая скука на миг оживилась непонятной жадностью. Серое вещество подалось в сторону окна медленной, тягучей волной, как желе, тронутое ложкой. И из его глубины выплыл звук, который вобрал в себя все звуки пустоты: скрип несмазанной двери, шорох мыши за печкой, тиканье сосульки, падающей во дворе. И этот звук сложился в одно ясное, беззвучное слово, которое врезалось прямо в сознание:

ОСТАНЬСЯ.

Отчаянная, всепоглощающая мольба тонущего, который увидел на берегу другого человека.

Варька отпрянул так резко, что корыто качнулось и с грохотом опрокинулось, вышвырнув его в сугроб. Он лежал на спине, глотая ледяной воздух, и смотрел в чёрное небо. Но чернота плыла у него перед глазами, смешиваясь с пятном того серого, скучающего нечто. И в ушах, сквозь свист ветра и собственный стук сердца, всё ещё гудело беззвучие отчаянного:

ОСТАНЬСЯ.

Оно оставалось в голове, как шум в ушах после громкого крика. Как лёгкий звон в абсолютной тишине.

Ярка рванулась к Варьке, схватила за ворот тулупа.

— Чего разлёгся? Такой шум своим корытом устроил, Рита точно услышала!

Мальчик позволил себя поднять, и его ноги повиновались, но с какой-то облегчённой, автоматической покорностью, будто тело уже начало забывать, зачем оно вообще двигается.

Они побежали к дому, ворвались в сени. Колючий холод снаружи резко сменился теплом человеческого жилья внутри. Варька вытер лицо рукавом.

— Что ты там видел? — прошипела Ярка, впиваясь в него взглядом.

— Не знаю, — честно выдохнул Варька. Голос звучал глухо, отрешённо. — Ничего такого… Просто… темнота. И тишина.

Он соврал и сам не понял, зачем. Словно часть его — та самая, что теперь была тёплой и сонной, — не хотела делиться, а жаждала оставить это переживание при себе.

Ярка смерила его взглядом, ничего не поняла, но поморщилась.

— Пошли внутрь. Выглядишь как мертвец.

В избе было тепло, но Варька всё равно дрожал. Он сел на лавку у печи, прижался спиной к нагретому кирпичу, но холод изнутри не уходил. Ярка поставила перед ним кружку с травяным отваром — пар поднимался, клубился, но запах не пробивался сквозь то, другое: кислый, как мокрый пепел.

— Ну? — она села напротив, скрестив ноги. — Так что там было? И не ври!

Он помолчал, глядя в кружку. Поверхность отвара дрожала, отражая огонь в печи, и в этих бликах ему снова виделось то серое, тягучее нечто.

— Ничего, — повторил он. — Я же сказал. Просто… темно. И тихо.

Ярка прищурилась.

— И от темноты и тишины ты так отпрянул, что грохнулся вместе с корытом?

Он не успел ответить, потому как раздался голос Риты:

— Эй, детинец, вы чего там притихли? Что гремело? Уронили что-то важное — убью.

Голос донёсся не из-за занавески в подпол, а прямо из горницы, за их спинами. Рита стояла в дверном проёме, вытирая руки о тряпицу. На этот раз от неё пахло не гнилью, а резкой, лечебной горечью полыни и дымом. Она смотрела на них не сердито, а с усталой, всё понимающей внимательностью, которая была страшнее любой злости.

Ярка вздрогнула и резко обернулась.

— Это он, — брякнула она, кивнув на Варьку. — Корыто уронил.

Рита перевела внимание на мальчишку. Он медленно поднял на неё глаза, стараясь, чтобы взгляд был как можно более невинный и искренний.

— Корыто, — повторила ведьма без интонации. Она сделала шаг вперёд, и её глаза, тёмные и неотражающие, как старое дерево, упёрлись прямо в него. — А зачем тебе корыто было трогать?

— А чего оно без дела в лёд вмёрзло? — быстро сказала Ярка. — Хорошее корыто, целое, а не используется?

Рита что-то хотела ответить, но вдруг осеклась. Она протянула руку и внезапно, резким движением, прижала тыльную сторону ладони ко лбу Варьки. Прикосновение было сухим, шершавым и невероятно тёплым. Эта теплота, человеческая, живая, пронзила его холодное онемение как раскалённая спица. Он дёрнулся всем телом.

— Ого, — тихо произнесла Рита, отнимая руку. — А ты и впрямь горячий. И взгляд у тебя… мутный. Как у больного телёнка, который нажрался белены. А ну-ка в постель!

* * *

Ночью Варька проснулся оттого, что тишина вдруг изменилась. Она больше не состояла просто из отсутствия звуков, а стала плотной, осязаемой, словно застывшая смола, в которой медленно плавало одно-единственное слово: «ОСТАНЬСЯ».

Он сел на постели. Сердце билось ровно и неторопливо, будто подстраивалось под неведомый ритм, доносящийся из-за стены — оттуда, где стояла баня. «Это сон», — подумал Варька, но слово не исчезало. Оно оплетало его, как невидимая паутина, касалось кожи, проникало в мысли, смешивалось с дыханием.

«ОСТАНЬСЯ».

Медленно, почти машинально, он поднялся, нащупал в темноте валенки, накинул тулуп. Дверь в сени открылась без единого скрипа — казалось, она давно ждала этого мгновения.

Холодный воздух ударил в лицо, но Варька не почувствовал боли. Вместо неё пришла странная лёгкость, а вслед за ней — непреодолимая тяга, влекущая его вперёд.

Баня вырисовывалась во мраке чёрным силуэтом, но её окно теперь светилось изнутри — тусклым, фосфоресцирующим светом, похожим на отблеск гнилушек в ночном болоте. Варька подошёл ближе и прижался лбом к ледяному стеклу.

Внутри, на земляном полу, оно ждало. Серое, тягучее, неподвижное, но живое в своей странной, пугающей манере. И вдруг на его поверхности, словно отражение в мутной воде, проступило лицо. Его лицо. Только глаза были закрыты, и по щеке, там, где у Варьки тянулся старый шрам от гвоздя, струилась тонкая сизая жилка.

«ОСТАНЬСЯ», — прозвучало снова, но на этот раз не в воздухе, а где-то глубоко внутри него.

Варька улыбнулся, когда понял: не оно зовёт его, а он сам хочет… Туда — в это странное, одинокое нечто, которое вдруг стало ему ближе, чем всё остальное в мире.

Там ждал тот самый братец, но уже не пугающий уродец, зовущий из полыньи, а живой, румяный, весёлый, с блестящими серыми глазами, такими похожими на Варькины.