Глава 8 · Коло корочено, яко пророчено

Солнце на просеке, которая уже напрямую вела к ягушке Риты, ударило в лицо Краде так внезапно, что она зажмурилась. Небо над лесом не просто прояснилось — оно распахнулось, высокое, жидкое, синее, как ледниковая вода. В воздухе стоял густой, пьянящий запах талого снега, коры и влажной земли — первое настоящее предчувствие пробуждения, которое где-то там, под сугробами, уже шевелилось.

Ягушка Риты, обычно притулившаяся к лесу, как тёмный гриб к дереву, сегодня казалась игрушечной, залитой светом. Дым из трубы вился не сизым столбом, а стелился ленивой, прозрачной лентой.

— Встань ко мне, как положено… — Краде не нравилось говорить слово «задом».

Но ягушка поняла, словно подмигнула чистыми оконцами скользнувшим солнечным зайчиком, повернулась и присела, выпуская крепкое крылечко.

Крада толкнула низкую дверь плечом, согнувшись, протиснулась в сени.

— Рита! Я вернулась! Ты удивишься, но живая! Не сожрал меня дядька!

Ответом ей стал не голос, а грохот упавшей чугунной миски и вопль.

— Крада⁈

Ярка выскочила из горницы, запыхавшаяся, с засученными рукавами, в разводах муки на переднике. Она на миг застыла на пороге, будто увидела призрак. Её лицо исказилось чем-то сложным: облегчением, дикой радостью и тут же накатившей, знакомой обидой.

— Ты! — выдохнула она. — Ты живая! А мы тут…

Она не договорила, кинулась вперёд и схватила Краду в охапку, душа в объятиях так, что хрустнули кости. Потом отшатнулась, отряхивая руки, будто обожглась.

— И где ты шлялась⁈ Я думала, тебя уже вороны на опушке доедают…

— Не кричи, — устало улыбнулась Крада, скидывая ещё недавно новую шубку, которая явно поизносилась за эти несколько дней и теперь пахла дымом и дальней дорогой. — Дела у меня были. Важные. Родственника навещала.

— Откуда у тебя… — фыркнула Ярка, но глаза её блестели. — Ладно, как раз к обеду явилась. Садись и рассказывай всё-всё. Вижу, что голодная.

— И откуда видишь? — улыбнулась Крада.

— Так по глазам же… И живот урчит, издалека слышно…

Горница встретила теплом, суматохой и густым запахом жизни: кислых щей, свежего хлеба и сушёного чабреца. Рита, стоя у стола, раскатывала тесто. Она лишь кивнула Краде, но в уголках её глаз дрогнули лучики морщин — её версия улыбки.

— Добро тебе. Садись, щи поспели. Только не говори, что опять кого-то привела…

— Да тут и так хватает, — отозвалась Крада, оглядываясь. Про моровку, оставленную у бани на пруду, она благоразумно промолчала. Всё равно её в дом не тащить, так чего языком чесать лишнее?

Варька сидел на лавке у печи. Странно, но он не бросился к ней, не засыпал вопросами. Просто медленно поднял глаза и кивнул без радости и удивления. С таким спокойствием… Слишком ровным, глубоким, как вода в лесном омуте в безветренный день.

— Добре.

— Ты как? — удивлённо спросила Крада. Мальчишка показался ей излишне вялым, не похожим на себя.

— Да лихорадка у него намедни случилась, — отозвалась Рита, но что-то и в её голосе заставило Краду насторожиться. Ведьма словно намекала: назревает ещё один разговор, и опять наедине.

Что за лихорадка такая, о которой нужно пошептаться отдельно?

— Ага, — подтвердила Ярка. — Наверное в санях твоих продуло, Рита еле отпоила, а сейчас как пень стал, целый день молчит, только ест да в печку смотрит, я уж думала, с ума спятил от тоски… А где сани? — внезапно насторожилась она.

— Ну… — Крада оттягивала объяснительный момент. — Там кое-кто… В общем, я цела, а вот сани… сожрали.

Рита вскинула на неё тревожный взгляд, а Ярка попятилась:

— Как сожрали? Кто? И повозку искрящую, и коней белогривых?

— Ага, — подтвердила Крада. — И их тоже. Сквожники называются, им что дерево, что лёд — всё в ненасытную дыру ухает.

— Ох… — Ярка выдохнула, с благоговейным ужасом глядя на Краду, будто та вернулась из самой утробы какой-нибудь Праматери Хаоса. — Я же даже разочек на них не успела…

Голос её задрожал от обиды.

— Все успели, даже этот, — она кивнула на молчавшего, уставившегося куда-то в окно Варьку, — даже этот заяц прокатился, а я нет!

— Вот поймаешь какого боярина, — успокоила ее Крада, — каждый день будешь на собственной повозке летать. Зимой — на расписных санях, летом — на колеснице быстроходной.

— Думаешь, таки поймаю? — обнадёжилась Ярка, тут же забыв обиду, как только о самом интересном заговорили.

— А то!

Рита тем временем уже разливала по мискам густые, дымящиеся щи. Запах ударил в нос Краде, и живот свело от внезапного, звериного голода. Все мысли — о ледяных санях, о мутных глазах Варьки, о тревожном взгляде ведьмы — отступили перед простой, могучей потребностью съесть что-то горячее.

— Бери, — Рита сунула ей в руки деревянную ложку. — Ешь и рассказывай. Не торопись.

Крада села за стол, отломила краюху тёплого, липкого от пара хлеба и обмакнула в щи. Первый глоток был почти болезненным блаженством. Тепло разлилось по всему телу, отогревая закоченевшие за дорогу пальцы.

— Ну так как, что с твоим родственником-то? — не унималась Ярка, усаживаясь напротив. Её миска остывала нетронутая, так распирало от любопытства.

— Дядька мой, — с набитым ртом ответила Крада, и её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она снова видела то место. — Он не человек, и, вроде, не бог. Он как… проснувшаяся гора. Говорит, что заснул, когда и людей-то не было…

— Как не было? — перебила Ярка.

— Вообще еще не было. Так вот, он спал уйму лет, а теперь очнулся, и всё вокруг него должно быть таким, каким ему удобно. И с ним… жутко. Не потому, что злой, он вообще ни на кого не похож…

— Что с Крылатым-то? — не вытерпев, перебила её обычно сдержанная Рита.

— Тут понимаешь… — Ну вот как Крада могла объяснить им, что случилось с селитьбой? — Крылатое стоит. И люди в нём есть. Только не совсем люди…

— Упыри мёртвые? — влезла опять Ярка.

— Да не упыри, — махнула рукой Крада с досадой, подбирая слова. — Они да, умерли, потом как бы ожили, но не стали залежными, а… В общем, пустые они. Непонятно зачем и двигаются. Вот порядок соблюдают, только каждый день одно и то же…

— Так как и мы, — Ярка оглянулась быстро на Риту. — Тоже каждый день… Дров натаскай, печку растопи, тесто на хлеб замеси, полки от пыли протри…

— Ну как бы да, — согласилась Крада, — только… Ну вот ты можешь полки протереть сейчас или когда стемнеет, и ветошь взять ту или другую. Ну или ничего не делать и голодной в холодной избе сидеть. А они не могут. У них каждое движение как… как… Они как камни, которые не знают, куда катятся.

— Может, и поделом, — вдруг с неожиданной злостью произнесла Рита. — Тем, кто не смог волю для защиты слабого проявить, суждено катиться без цели и назначения.

А Крада подумала, но вслух не сказала: уже две селитьбы, обидевшие её мать, Тарху, пострадали таким разным, но во всех случаях странным способом.

— Ну, — продолжила она, — дядька этот мой по имени Архаэт, он на всё смотрит как на погоду. Пришёл дождь — переждёшь, появились люди — тоже переждать можно, если поудобнее устроиться. А его мысли уже на тысячу лет вперёд или назад ушли. И от этого у него… нет возраста. Есть только огромная, тяжёлая давность.

Она замолчала, отхлебнула щей, чтобы прогнать холодок, пробежавший по спине при воспоминании.

— Так что «дядя» — это громко сказано. Скорее, знакомое зваяние, как на площадях в Городище ставят. Князей там или воевод в камне изображают. Так мой этот дядька Архаэт — такое вот зваяние, опасное, хотя да… Он очень красивый.

— Так как у вас разговор-то состоялся, с твоим этим… красивым зваянием? — кажется, Ярка сделала свою знаменитую стойку на слово «красивый». Как бы не пристала с дядей-то свести. Если ей упырь Ярынь — разлюбезный Ярынюшка… Про векового Архаэта она вообще ничего плохого и слушать не станет.

— Он посоветовал искать Гусь-камень, — быстро заговорила Крада, пока Ярка не села на свою любимую тему. — Сказал, тот к маме моей приведёт. А мне, Ярка, очень к маме нужно. Кто-нибудь про этот Гусь-камень слышал?

Она обвела взглядом честной народ. Варька всё так же безучастно глядел в окно, вяло перебирая во вспотевших ладонях краюху хлеба, Ярка не сводила с неё вытаращенных, но ничего не понимающих глаз, а Рита только коротко покачала головой:

— В наших краях такого нет. Если бы что-то подобное… Хотя…Есть тут болото Гусёк, за Мёртвой речкой. Там и правда, когда-то стаи диких гусей садились. Только болото то недоброе. И камни там есть. Один, слышала, со щелью, будто рот, из него вода сочится. Но не Гусь-камень, он по-иному зовётся. К нему раньше, ещё до битвы Чертолья и Славии, приходят те, кто сболтнул лишнего, или у кого секрет какой, который нельзя всем поведать, а хранить в себе невмочь. Он и прятал себе невысказанное. Неболтай-камень…

Крада слушала, доедая щи.

— Значит, всё равно нужно проверить. Гусёк, камень… Кое-что сходится. Варька, прогуляемся? — толкнула она мальчишку плечом.

Он кивнул, но как-то безучастно. Видно, и в самом деле лихорадка крепко прихватила, совсем недавно он бы тут же подскочил, побежал к порогу, оглядываясь: «Ну, чего ты медлишь?».

— Не сейчас, — остудила её пыл Рита. — Солнце пригрело, но земля ещё не отошла, не пройдёшь туда. Топь проснётся последней. Дай месяц. А пока… — её взгляд снова, нехотя, скользнул в угол к печи, где сидел Варька, — … пока тут дела есть.

— Опять шептаться пойдёте? — догадалась Ярка.

— А ты уши не топырь, — отрезала Рита. — Надо, значит, пойдём.

— И чего это нам знать не положено? — ехидно прищурилась девица.

— Я тебе потом скажу, — торопливо проговорила Крада. Не хотелось обижать подругу. — Правда, Рита? Если это не про Волега.

— Пойдём уже, — Рита накинула шаль, схватила с приступка одну из своих неизменных самокруток, которыми дымила, когда «шибко подумать нужно было». — Охотится твой Волег. Мышей нажрётся и спать, чего ему? Совсем на папашу своего стал похож…

Она произнесла это нарочито грубо, словно злилась на сына, что довёл и себя, и её до жизни такой. Толкнула низкую дверь и вышла во двор, не оглядываясь. Крада, бросив на Ярку взгляд, полный извинения, последовала за ней. Холодный, оттепельный воздух обнял их после избной духоты.

Рита не пошла далеко. Она остановилась прямо перед баней, у самого её угла, будто спина почерневших брёвен могла защитить их от любопытных ушей из избы. Закурила свою скрутку. Дым, густой и терпкий, смешался с тем сладковато-кислым запахом, что всегда витал около приступка.

— Тут дело такое… — Она не глядела на Краду, уставилась куда-то за острую крышу ягушки. — Харя пропала.

— Какая Харя⁈ — Крада ожидала чего угодно, но только не этого.

— Та самая, что на Есее твоей сидела.

— Какая же она моя? — пробормотала Крада, всё ещё не понимая, что у них за разговор происходит. Только сердце-то сжалось: нехорошо это, ох нехорошо!

— Говорила тебе, вырезать её не получится, она в девочку уже вросла. Я её и… выманила. На себя вела.

— Зачем?

— Потому как я — баба сильная, прожжённая, мне все эти страдания, тоска и обида побоку проходят. Ну, пришлось постараться, из души кое-что потащить, там в глубине, конечно, много чего клубится, временем придавленное. Харя-то наживку проглотила, у меня всяко для неё вкуснятины больше, чем у девочки, по матери скучающей. Моя тоска ядрёная, солью и потом пропитана, сверху жгучими пряностями присыпана. Она и перетекла. Я Есее противоядие по губам размазала, девочка глаза открыла, улыбается, народ вокруг рыдает от счастья. А я Харю на своём горбу в ягушку перетащила, да тоску и свернула. Она, как слизень по камню, с меня и соскользнула. Я её до поры до времени в бане заперла. Думала, позже соображу, как употребить. А тут Ярка твоя приблудилась, опасно было выпускать нечисть.

— И? — Крада никак не могла понять, чего Рита вызвала ее на этот разговор вдалеке от ушей Ярки и Варьки.

— Исчезла она несколько дней назад.

— Убегла?

— Да как? Она сама передвигаться не может, только когда в человека вопьётся.

— Значит…

— Я детям строго-настрого сказала к бане не подходить. Если кто-то из них заглянул…

— Варька? — охнула Крада.

Рита кивнула:

— Сходится. Корыто, что у бани стояло, он перевернул, потом — лихорадка с ним случилась, и наутро я Харю на месте не обнаружила.

— И что теперь? Что это вообще за Харя такая?

— Я про разные слышала, — Рита закурила новую скрутку, и её лицо в вспыхнувшем на миг пламени стало резким, как у старой хищной птицы. — Хари Алконоста, что орут и злятся, защищая хозяина от всего света. Хари Суки — те прут чёрной неблагодарностью, кусают руку кормилицу. А Хари Отетя просто лежат камнем на душе, давят, чтобы не шевелилась, не хотела, не мучилась. Хари — они как маски. Надел человек и будто защищён. Только маска та к лицу прирастает, а под ней своё, настоящее, потихоньку сходит на нет. Высыхает.

Она выдохнула дым, наблюдая, как он тает в холодном воздухе.

— Какую я от Есеи отлепила, точно не знаю, похоже, что Ленивца. Если ещё каких, неизвестных, по свету не разбрелось.

— И это прицепилось к Варьке? Вот шиш поганый, только что от одной нечисти избавили, ну почему такая несправедливость…

— Именно поэтому, — Рита швырнула окурок в начинавший оплывать сугроб. — У него рана незажившая ещё, он для нелюдей как вскрытый улей для медведей.

— Так что теперь-то? — наконец спросила Крада, и её голос прозвучал хрипло. — Ждать, пока она нажрётся и отвалится? Но этому не бывать, так? Ты говорила, что прирастает эта Харя к лицу всё сильнее.

— На меня обратно сманить не получится, — кивнула Рита. — Она раскусила, второй раз не прокатит.

— На меня, может?

Рита глянула на нее со смесью злобы и тревоги:

— Ну богатырша мне нашлась! Всех одним махом побивахом.

— А что, по-твоему, делать⁈ Сидеть и смотреть?

Ведьма поднялась, шагнула к ней вплотную:

— Я про то, что не нужно лезть куда ни попадя, не зная броду, — её шёпот был резким. — Остынь. Харю нельзя перехитрить, как тупого упыря, невозможно ударить, не получится испугать! Она питается тем, что человек сам даёт. Да несчастный ещё и благодарит, так как думает, что она его защищает. Тут с умом подходить нужно.

Крада стиснула зубы и отвернулась, чтобы Рита не видела, как дрогнули губы. В голове привычно вспыхнуло горячее — пойти, вырвать, сломать, спасти любой ценой. Но она уже знала плату таким порывам.

— С умом… — повторила она тише. — Ладно. Думаем.

Рита кивнула, будто именно этого и ждала.

— Пойми главное: Харя — не хворь. Её не «лечат», а разоблачают, — ведьма прищурилась. — Пока она полезная — не отцепится. Надо, чтобы мальчишка сам её возненавидел.

— А если он не сможет? — резко спросила Крада. — Если ему… хорошо?

Рита помолчала. Где-то в лесу с треском обломилась ветка, и звук показался слишком громким.

— Тогда будет лениться всё больше, — сказала она наконец. — А когда есть устанет, придется в рот бульон заливать, чтобы с голода не скончался.

Краду передёрнуло.

— Нет, — выдохнула она. — Не дам.

— Потому и говорю: с умом, — Рита бросила на неё быстрый взгляд. — Харя Отетя боится выбора, когда необходимо что-то решать.

— То есть, — медленно сказала Крада. — Варьку нужно перед лицом опасности не защитить, а… оставить без защиты? Он же ребёнок…

— Кого это когда останавливало? — отрезала ведьма. — Тем более Харю… Но она даже перед лицом опасности попробует договориться.

— Харя? Договориться? — Крада хмыкнула, но внутри неприятно кольнуло.

— Они все такие. Маски ведь. А маска всегда знает, кому и что пообещать.

В этот момент дверь ягушки скрипнула. Обе вздрогнули. На пороге стоял Варька. Босой, в одной рубахе, слишком тонкой для сырого воздуха.

— Ярка злится, — произнёс он ровно. — Велела сказать, вы слишком долго.

Крада проводила его взглядом, и сердце у неё ухнуло куда-то вниз.

— Он и в самом деле на себя совсем не похож.

— Видела? — шепнула Рита. — Кажется, она уже хорошо сидит.

Крада медленно кивнула.

— Значит, пусть маска сама захочет слезть.

Рита посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом и впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему — хищно и одобрительно.

— Вот теперь ты говоришь как надо. Только без меня не вздумай нелюдь гонять!