Глава 9 · Думай двояко, а делай одинако

Утром земля хрустела под ногами ледяной коркой, к полудню превращалась в липкое месиво, а к вечеру снова затягивалась хрупким синим настом. Лес стонал, сбрасывая с ветвей тяжелые шапки снега, и каждый такой обвал эхом отдавался в просыпающейся тишине.

В ягушке шла своя, суетливая жизнь, в ожидании приближающейся распутицы.

Рита, упрямая и сосредоточенная, как старый дятел, пыталась сохранить свой порядок, который придерживалась годами, когда в ягушке не толпился этот шумный народ, требующий заботы. Она выходила на охоту за мелкой нечистью, которая постепенно выползала погреться на еще нежаркое солнце. Малявки-нелюди, разомлевшие под долгожданными лучами, теряли бдительность — самое время ведьме наловить побольше уродцев для своих опытов. Возвращалась угрюмая, закрывалась в тайной подпольной комнате, не пускала туда даже Ярку, которую уже было начинала зимой учить своему мастерству.

Потом выходила и целыми днями что-то чинила, скребла, перекладывала. То ладила рассохшуюся дверь в сенях, то перебирала запасы в подполье, вынося на свет пучки трав, от которых пахло прошлым летом — мятой, зверобоем, горькой полынью.

Ярка металась между двумя состояниями: лихорадочной деятельностью и тоской. То она, сжав губы, драила до скрипа уже и так чистый пол, то вдруг бросала всё, утыкалась носом в запотевшее стекло и смотрела в лес, где, как ей чудилось, бродил её Ярынюшка. Ну, или ещё кто, достойный Яркиного обожания. Девка явно переспевала. Её энергия, не находя выхода, копилась и грозила вот-вот выплеснуться на кого-нибудь — обычно на Варьку.

— И чего ты уставилась на него, как сова на пень? — шипела она, заметив, что Крада опять неотрывно наблюдает за мальчишкой. — Давай ему тумаков надаём, совсем, бестолочь, обленился. У нас в деревне таких леженей оглоблей лечили.

Но Крада видела не лень, а глубокую воду, в которой тонул знакомый озорной огонёк.

Варька изменился. Он не болел, не капризничал, не скучал, а просто… был. Его день протекал с размеренностью речного течения.

Просыпался последним, когда запах пекущихся оладьев уже не оставлял выбора даже самому крепкому сну. Медленно, будто сквозь тягучую воду, сползал с печи, садился за стол и терпеливо ждал, пока ему в миску положат еду. Ел он много, молча, методично, не замечая вкуса — будто выполнял важную, но скучную работу.

Потом наступало время «дел». Рита могла попросить: «Варька, дровец подкинь» или «Варька, сбегай к ручью, водицы». Он кивал — спокойно, без тени прежней готовности сорваться с места. Он делал. Ровно столько, сколько было сказано. Ни больше, ни меньше. Принесёт полено, сядет на лавку и смотрит в одну точку, будто внутри него застывают невидимые шестерёнки, ожидая следующую простую команду.

Однажды Крада попробовала его расшевелить.

— Варь, — сказала она, усаживаясь рядом на завалинке, где он грелся на солнце, неподвижный, как ящерица. — А помнишь, как мы в Бухтелках Куцему Козю студень в пим навалили?

Он медленно повернул к ней лицо. Глаза, обычно живые и острые, мутными стёклами без единой мысли отражали небо.

— Было дело, — произнёс мальчишка ровным, лишённым интонации голосом.

— Мы так хохотали тогда, — Крада, не удержавшись, хихикнула, вспоминая, как Козь ковылял, отставляя ногу в испорченном пиме. — Я до сих пор без смеха подумать не могу.

Варька пожал плечами:

— Смех — он сил много требует. А я устал.

И отвернулся, снова уставившись в пространство. Он не страдал от недостатка сил, а глубоко и безнадёжно отдыхал. Харя Отетя нашла в нём плодородную почву — мальчик, прошедший через ужас потустороннего, бегство, потерю отца и странствия с Крадой, был измотан до самого дна своей детской души. И тварь дала ему то, чего он так отчаянно жаждал, сам того не осознавая: полный покой. Отдых от чувств, от выбора, от самой необходимости хотеть.

Крада от бессилия только сильнее сжала кулаки в карманах пообтрепавшейся шубейки.

И Волег беспокоил её — он всё реже возвращался в ягушку, иногда по несколько дней летал в ведомых только ему далях. Прилетал довольный, сытый и всё более безучастный. Садился на балку у притолоки в сенях, щурился на суету, происходящую где-то под ним, внизу.

— Ну ты ещё чуть-чуть потерпи, — сказала ему Крада, протягивая ладонь с хлебными крошками.

Кречету эти крошки всегда были чем-то вроде насмешки, но он терпеливо склёвывал их с руки Крады, словно подкрепляя этим их негласный союз. Сейчас же помедлил чуть больше, чем следовало, и у девушки замерло сердце — неужели перестаёт её узнавать? Но через мгновение Волег курлыкнул, опустил голову, взял осторожно острым клювом кусочек хлеба.

— Знаю, — сказала Крада. — Я пока ничего не могу сделать, нужно оттепели дождаться. Как камни под снегом-то искать? А когда мы этого Гуся отыщем, там и сладится всё. Архаэт, дядька мой проклятый, обещался, что мама моя человеческий облик вернуть тебе постарается. Твоя не может, а вот моя — да.

Добавила с некоторой гордостью.

В сени с крыльца засунулась любопытная мордочка моровки. Слушала издалека, в тепло, конечно, не заходила. Мора всё порывалась «поиграть во что-нибудь интересное», но Крада строго-настрого запретила всякую самодеятельность. Пришлось пообещать невообразимо прекрасное приключение, только в ожидании похода к Неболтай-камню моровка вела себя довольно прилично. А Крада ломала голову, как объяснить остальным появление ещё одного «сотоварища».

Сейчас она шикнула на любопытную физиономию, опять повернулась к Волегу:

— Ты только…

— Да сколько можно! — из горницы раздался негодующий вопль Ярки, перебил просьбу Крады не забывать, что Волег всё-таки человек.

В крике было столько гнева, что Крада мгновенно распахнула дверь, залетела внутрь.

— Ты что, слепой? — орала Ярка на Варьку. — Руки отсохли? Подними! Весь пол уже в луже!

Оказалось, что Варька в пятый раз проходит мимо опрокинутого ведра, даже не пытаясь его поднять. Мальчишка медленно повернул голову. Взгляд скользнул по ведру, по луже, по разгневанной Ярке, но в нём не вспыхнуло ни досады, ни обиды.

— Ладно, — сказал он просто, голосом плоским, как доска. И пошёл дальше, к своей лавке, аккуратно переступив через лужу.

Это «ладно», абсолютно пустое, вывело Ярку из себя окончательно. Она взвилась, схватила его за плечо и рванула.

— Да очнись ты, болван! Что с тобой стало? Тебя хоть до крови отколоти — не пикнешь!

Варька позволил себя трясти. Его голова безвольно болталась, лицо оставалось спокойным. Это было страшнее любой истерики.

— Ярка, отпусти! — вмешалась Крада.

— Да посмотри на него! — Ярка, но в её голосе уже звучал не гнев, а прорывающийся ужас. Она отшатнулась. — Крада, да он же… он же пустой! Рита! Ри-та!

В этот момент с глухим стуком отъехала потайная дверка. На пороге, вся в серой пыли неведомых трав, возникла ведьма. Она одним взглядом просекла ситуацию.

— Всё, — тихо, но так, что слово повисло в воздухе гулким набатом, сказала она. — Разошлись! Ярка, собирайся, пойдёшь со мной в лес.

— Сейчас? — вытаращила глаза девушка. — Да я-то за что? Это же он всё… Будто, если ведро поднимет, переломится…

— Со мной в лес, — повторила Рита. — Ягушка от ваших ссор уже который день головной болью мается. Она и так давлением на наступление тепла реагирует, а тут ещё и вы галдите сутки напролёт. Пусть отдохнёт хоть часа два. Крада, ты на хозяйстве, поняла?

Крада кивнула. Всё это ей, конечно, совершенно не нравилось.

Ярка, огрызаясь и бросая на Варьку гневные взгляды, натянула тулупчик и пошла за Ритой, которая уже ждала на крыльце со своим любимым скрюченным посохом и пустым мешком через плечо. Дверь захлопнулась, оставив в ягушке гулкую, наполненную дыханием печки тишину.

Варька уселся на лавку, уставившись в печь. Казалось, буря прошла мимо него, её причины и следствия, даже краешком не задев.

— Ну ты и даёшь, — только и сказала Крада.

— Я устал, — повторил мальчишка то, что отвечал на все просьбы и крики всё последнее время.

Крада отвела глаза и вышла из горницы. Оставаться в тесном пространстве с Варькой, от которого словно исходили волны безнадёжной пустоты, сил не было. Воздух слабо пах теми самыми сахарными петушками, крошки которых они с Яркой ухватили в Городище на торжище. В тот самый первый день, когда и познакомились. Крада грустно улыбнулась, вспомнив, как они слизывали с ладоней сладкие прозрачные осколки.

Моровка сидела на ступеньке крыльца, поджав ножки, и смотрела на тающий снег.

— Мора, — позвала Крада, присаживаясь рядом.

Та повернула к ней свою остроносую, вечно удивлённую мордочку. Глазёнки блестели, как мокрый гравий.

— Дело есть…

Это было то самое решение, которое далось Краде с большим трудом.

— Играть будем? — возбудилась моровка.

— Ну… Считай, что будем. Нужно… мальчишку как бы… подтопить. В пруду, что за баней. Не по настоящему, но чтобы он думал, как в самом деле.

— У-у-у! — глаза моровки вспыхнули восторгом, и она даже подпрыгнула на месте. — Вот это дело! Сильно притопить?

— Нет, сильно не будем, — твёрдо сказала Крада. — Но он думать должен, что всё взаправду. Понимаешь? Надо испугать.

— А зачем? — Мора склонила голову набок. — Он и так боится, по запаху чувствую. Только страх у него… старый, холодный. Как камень на дне.

— Вот и нужно вытащить этот камень, — сказала Крада, вставая и отряхивая полы шубки. — Чтобы страх стал горячим и живым, зашипел, как вода на раскалённом камне. Тогда, может, и проснётся.

Мора, кажется, не очень поняла, но кивнула с важным видом, приняв условия игры. Смысл был ей не важен, главное — азарт, обещание бульканья, криков и общей суматохи.

— Так мне его прямо сейчас заиграть? С чего начнём?

Крада оглянулась на закрытую дверь ягушки.

— Твоё то самое дитё из проруби в Бухтелках… Нужно, чтобы этот голос позвал его снова. Оттуда, из пруда. А потом… потом как бы схватил за ногу. Слабо, но противно, как холодные пальцы.

Личико моровки озарилось хитрой, понимающей улыбкой.

— Я голоса умею, — похвасталась она и тут же издала звук — жалобный, зовущий, леденящий душу: «Ва-арь… поигра-а-ам…».

Шиш дырявый, по коже Крады побежали мурашки. Моровка точно «умела голоса».

— Именно так, — подтвердила она, стиснув зубы. — А хватать как будешь?

Мора показала на старую, дырявую сеть для сушки трав, валявшуюся у забора.

— Да вот же! Снизу накину, он подумает — рука.

План, который придумала Крада, а Рита точно бы не одобрила, казался отвратительным, но другого выхода у неё не было. И времени более подходящего — тоже.

— Ладно, — выдохнула девушка. — Так и поступим. Только смотри… — Она взяла моровку за холодный острый подбородок. — Ровно так, как я скажу, ни движения больше. Не навреди, иначе…

— Иначе ведьма частями посадит меня по банкам, — кивнула Мора. — Я поняла. Только играем.

Она юркнула в сторону бани, растворившись в серых тенях предвечернего леса.

Крада вошла обратно в горницу. Мальчик сидел на том же месте.

— Варь, — сказала Крада, не садясь. — У пруда за баней что-то шевелится. Не то выдра, не то… Не пойму. Может, та щука, про которую Рита говорила? Пойдём, глянем? Там двое нужно.

Он медленно повернул к ней голову. В его глазах — пустота, но в самой глубине, как на дне колодца, мелькнула слабая искра раздражения.

— Зачем? — голос был плоским. — Рита с Яркой придут, посмотрят.

— Так они ещё когда придут! А если это та щука, она сеть порвать может, которую Рита на гольцов ставила. Она потом заставит чинить. Тебе охота несколько дней с сетью возиться?

В Варьке явно шла тихая внутренняя борьба. Лень и апатия говорили «сиди». Страх перед многодневным трудом шептал «встань». Прошло несколько томительных секунд. Потом он, со слабым, почти неслышным вздохом, поднялся с лавки.

— Ладно, — сказал он всё тем же бесцветным голосом, но в нём уже слышалась не просто усталость, а глухое, подавленное недовольство. Его блаженную неподвижность снова нарушали. И он шёл своей новой шаркающей походкой не из интереса, а чтобы этот покой в будущем сохранить.

Они отправились к бане, от которой уже тянуло сыростью и запахом прошлогоднего веника. Чуть дальше на маленьком лесном пруду влажным пятном маячила прорубь. Вода там была тёмной, почти чёрной, и неподвижной, как мёртвый глаз. Крада чувствовала, что у неё мелко задрожали пальцы.

Она шагнула к воде, чтобы не думать, а действовать, и в этот момент из глубины проруби, тихо, но чётко, донёсся зовущий шёпот:

— Ва-а-арь…

Шёпот был тонким, липким, точно ниточка паутины, прилипшая к лицу. Он не звучал в ушах — он возникал прямо в сознании, холодный и влажный.

Варька замер на месте, как вкопанный. Не обернулся к Краде, не спросил, слышала ли она. Его взгляд был прикован к чёрной воде.

— Кто… — начал он, и голос его сорвался на полуслове, став сиплым и чужим.

Из полыньи, не нарушая зеркальной поверхности, медленно выплыл пузырь воздуха. И ещё один. Они лопались у самого края льда с тихим, жалобным звуком. А потом… вода чуть вздыбилась. Не всплеск, а скорее вздох. Послышалось снова, уже ближе, настойчивее:

— Иди ко мне… Скучно одним… Поиграем, братец?

В голосе прорезались детский плач, скрип веток над водой и что-то ещё, древнее и заброшенное.

— Этого не может быть… — прохрипел Варька. Он отступил на шаг, но не побежал. Ноги, казалось, вросли в талый снег. — Ты как опять там… Недавно же…

Из воды, прямо на край проруби, метнулось нечто бледное и скользкое. Длинная мокрая полоска, похожая на водоросль или на старую кожу, выстрелила, как разъярённая змея, и обвилась вокруг его щиколотки. Хватка была слабой, скорее холодной и мерзкой, чем цепкой.

Варька взвыл. Он рванулся всем телом назад, с силой, которой, казалось, в его исхудалом теле не могло быть. Лёд под ним хрустнул, забулькала вода. Мокрая тряпка соскользнула, но инерция была страшной. Варька, потеряв равновесие, шлёпнулся на край проруби, шуга с треском надломилась, и он рухнул в чёрную воду по грудь, захлебнувшись ледяным ударом по солнечному сплетению.

— Варька! — крикнула Крада, рванувшись вперёд. Это было слишком, сильнее, чем она рассчитывала. Холодная вода, шок… Но её ноги словно приросли к месту. Нет, дай ему самому. Это единственный шанс.

Мальчишка захлёбывался, брыкался, цепляясь оледеневшими пальцами за непрочный, ломающийся край. Его глаза, широко раскрытые, метались, полные паники, но уже не парализующей, а кипящей, деятельной. Он боролся. Не с «братцем», а с самой водой, с холодом, с тянущей вниз тяжестью одежды.

Крада рухнула на колени у кромки, впилась ногтями в лёд. Каждая частица её тела кричала — схватить, вытащить! Но другой голос, холодный и жестокий, твердил: «Дай ему дойти до края, дай Харе почувствовать, почём фунт лиха».

— Иди ко мне… — опять зашелестело, отдаваясь внутри. — Устанешь же… Проще отпустить… Отдохнёшь…

Инстинкт заставил молотить руками, цепляться за скользкий край.

— Пошла вон! — захлёбываясь обжигающей водой, прохрипел Варька в пустоту и отчаянно рванул вверх. Лёд обломился ещё на ладонь. Он погрузился глубже. Темнота сомкнулась над плечами, его тянуло ко дну.

Крада не выдержала:

— Дай руку! Давай!

Варька исчез под водой. На поверхности остались только страшные пузыри.

— КРАДА!!! — разорвав тишину, прозвучал оглушительный, яростный рёв.

Рита мчалась к пруду, не обращая внимания на треск льда под ногами. Ярка бежала следом, растерянно тараща глаза.

Мальчишка, опять на мгновение показавшийся над чёрной водой, увидев ведьму, словно получил последний, отчаянный заряд. Он вскинулся, ухватился обеими руками за край льдины и с громким, сочным хрустом вывалился на лёд, тяжело плюхнувшись на живот.

Наступила тишина, нарушаемая только хриплым дыханием Варьки. Он лежал на льду, со свистом вдыхая, из его рта лилась вода, тело била дрожь, но в широко открытых глазах не наблюдалось прежней мути. Там был ясный, дикий, животный ужас, сменяющийся обжигающим осознанием: «Я жив. Я вылез. Я сам».

— Так, — сказала Рита, и в этом «так» Крада услышала всё. В смысле, ничего хорошего она в нём не услышала. Ведьма скинула полушубок, укутала трясущегося мальчишку, которого било и от холода, и от осознания произошедшего. Она подняла его на руки, с большим трудом, но оторвала от ледяной кромки. — Все в ягушку!

— А… а это кто ещё? — спросила, запыхавшись, но с удивлением, добежавшая Ярка.

Рядом с полыньёй, вытянув ножки и прикрыв глаза, лежала моровка. С её остроконечной мордочки исчезло вечное любопытство и желание приключений, осталась только глубокая, почти человеческая апатия.

— Мора, — кинулась к ней Крада. — Ты жива вообще?

— Уф-ф… — выдохнула моровка, не открывая глаз, и голос её звучал не тонким писком, а низковатым, вялым бормотанием. — Какая морока… Я так устала.