Глава 13 · Одна голова — хорошо, а три — уже перебор

Стремительный вихрь тени, плоти и звука выворачивался наизнанку: хруст не костей, а самого пространства, ломающегося под грузом иного обличья. Неестественный шорох чешуи по мху, скрежет о камень, тяжёлое, нечеловеческое сопение. И над всем этим — негромкий, надломленный стон, в котором Крада с ужасом узнала голос Лыня, тонущий в нарастающем рёве.

Когда она открыла глаза, увидела уже знакомую картину.

Смраг-змей словно вырос огромным, покрытым синевато-чёрной чешуёй телом на болотном прошлогоднем мху. Могучие кожистые складки, похожие на крылья летучей мыши, чьи прожилки светились тусклым синим, как гнилушки, расправились, заслонив серое небо. Три шеи извивались, подобно корням исполинского дерева, уходя в тень под широкой, покрытой чешуёй грудью. Лынь, бледный и отрешённый, Ярынь смотрел мутным, невидящим взглядом охотника, который ещё не понял, проснулся ли, и на третьей шее, увитой шрамами и старыми ранами, сверкали жёлтые глаза Злыня, наполненные нечеловеческой яростью.

Всё существо хрипело единым, тяжёлым дыханием, от которого стыла кровь. Рита замерла, боясь пошевелиться, затем сделала шаг вперёд, её глаза сузились, оценивая.

— Ну что ж, — прошептала она, не отрывая взгляда от трёх голов. — Чего только в этой жизни не увидишь.

К удивлению Крады, как-то очень привычно подошла к змеиному боку, потрогала чешую — крупную, холодную и слегка липкую — и кивнула, будто проверяла качество товара. Потом, не церемонясь, взяла и полезла. Упиралась коленями в стыки пластин, цеплялась за что попало. Со стороны это смахивало на то, как карабкаются на скользкий, покрытый ракушками валун.

Голова Ярыня повернулась к ней, ноздри расширились, выдохнув два клубка едкого дыма с запахом гари и старой крови. В воздухе повис немой вопрос.

— Тише ты, — отмахнулась Рита, но в уголках её глаз заплясали морщинки — то ли от улыбки, то ли от напряжения. — Я просто прикидываю, выдержит ли двоих. Ты ведь у нас не первой свежести, старина.

Злынь на соседней шее издал короткий, похожий на скрип ржавых ворот, звук. Возможно, смеялся, но это могло быть и предупреждением. Крада почувствовала, как по спине пробежали мурашки. А если он Риту… того…

Но обошлось. Ведьма уже сверху оглянулась:

— Ну, чего застыла?

— Как ты так сноровисто вдруг? — удивленно спросила Крада. — Будто и не впервой тебе…

— Ну, — ответила, немного смутившись, Рита. — С летающим псом Семарглом, отцом Волега, у нас и романтические моменты бывали. Такие… воздушные.

Крада нащупала тот самый выступ под левой лопаткой змея, куда удобно ложилась коленка, сунула ногу и потянулась за чешуйку на загривке, думая только о том, чтобы не соскользнуть вниз, в ту самую липкую полосу чего-то тёплого, что сочилось между пластинами.

Волег не стал париться. Взлетел и уселся на макушку самого безопасного из трёх голов Лыня, как на насест.

Шея Ярыня повернулась, удостоверяясь, что все готовы, он фыркнул — из ноздрей вырвались два клубка едкого дыма, и Смраг рванул с места. Сначала Краду с силой прижало к чешуе, не от скорости, а от того, что земля ушла из-под них. Потом — толчок, будто громадную пружину распрямили где-то под брюхом змея, и их понесло.

Смраг плыл по воздуху, как огромная, чёрная рыба в невидимом течении. Его тело извивалось, мощные мускулы играли под чешуёй, отталкиваясь не от земли, а от самого воздуха, будто он был плотнее воды.

Под ними лежал лес. Не знакомый, буреломный бор тропинок и зарослей, а тёмный ковёр вечнозелёных сосен с проплешинами ещё сухого березняка, усеянный серебристыми нитями речушек и мрачными заплатами болот. Деревья стали крошечными, с этой высоты не было видно ни лешачьих мороков, ни троп. Только огромная, спящая мощь земли, уходящая к горизонту. И они неслись над этим, держась на спине древнего чуда.

Через несколько минут, которые показались вечностью, внизу замелькали знакомые поля.

— Так, — прокричала Рита сквозь вой ветра, поворачиваясь к Краде. — Видишь ту седловину между холмами? Это к Быстрой. Значит, уже близко, левее. Скажи своему змею, чтобы на полянке приземлился, если ближе подлетит, ягушку покалечит.

Смраг, казалось, и сам понял. Он сделал плавный разворот, мир под ними накренился, Краду на мгновение потянуло в сторону, и тут же змей пошёл на стремительное снижение. Не камнем, как раньше, а длинной, пологой дугой, будто он собирался приземлиться не на полянке, а аккурат на пороге.

Воздух засвистел в ушах, низина стремительно набирала детали, форму, запахи — уже не леденящей прозрачности высоты, а сырой земли и дыма из трубы. В последний момент змей выпрямился, мощный толчок мышц погасил скорость, и они мягко, почти бесшумно, приземлились в двух шагах от края поляны, втоптав в размокшую землю прошлогоднюю ботву и оставив в грязи глубокие, когтистые борозды.

Тишина, наступившая после рева ветра и свиста падения, была оглушительной. Крада отлепила онемевшие пальцы от чешуи. Рита уже сползала на землю, отряхивая руки, будто только что вернулась с обычной охоты, а не с полёта на трёхглавом чуде.

— Ну, — сказала она, оглядываясь с опаской на Злыня. Его жёлтый глаз, словно налитый расплавленным воском, следил за каждым её движением. — Вид сверху ничего, но трясёт как в ступе.

— На любовнике, конечно, удобнее, — пробормотала Крада, стараясь, чтобы Рита её не услышала. Она немного обиделась за своего змея.

— А то! — подмигнула ведьма, которая всё-таки услышала. — Шерсть-то шёлковая… Мягкая…

Она смешно зажмурилась, но тут же вновь приобрела деловой вид.

— Мору сюда принесём. Во-первых, чтобы детинец лишний раз не волновать, а во-вторых, все три головы в мой погреб не влезут. И в-третьих… С Варьки Харю согнали, так как ему холодно и страшно стало, а Мору-то как раз холодом и не напугаешь…

— Так подтопится же на солнце… — вздохнула Крада.

— Вот именно… Нужно то, что ей неудобно, мешает.

— Ладно, — девушке не нравилась мысль опять подвергать опасности близкое существо, но, видно, доля у неё такая — брать на себя непростые решения. Она чуть помедлила, задержалась у Смрага, пока ведьма с парящим над ней кречетом, шагала к сосняку, обрамляющему поляну. — Ярынь, — шепнула одной из голов, — ты с Яркой-то поговори, а? Пусть девка не надеется. А то сидит, ждёт…

Голова Ярыня пыхнула жаром, отвернулась презрительно, но Крада уловила в этом жесте некоторую неуверенность. Наверное, всё же уболтает она его Ярку по-человечески, а не по-змеиному оставить.

— Ты иди, — крикнула она вслед Рите, — а мне тут нужно кое о чём со Смрагом перетолковать.

И в самом деле, не призналась бы Крада никому и никогда, но по змею она соскучилась.

Рита, не оборачиваясь, махнула рукой. Крада уселась прямо на прошлогоднюю жухлую траву у левой лапы, здесь чешуя была помельче, чем на спине и боках, и казалась не такой жёсткой и колючей. Она знала, что говорить бесполезно — Смраг в своём первозданном облике понимал не слова, а намерения, витавшие в воздухе, улавливал их как запахи, так рыба в мутной воде чувствует колебания. Он читал дрожь в голосе, тепло тела, всплески страха или надежды, бьющие от сердца волнами.

И всё равно начала:

— Мы с тобой и переговорить-то не успели, так всё у этого камня закрутилось. Когда ты нас с Волегом в лесу оставил…

И она принялась добросовестно рассказывать всё, что случилось за это время. Про ледяного бога, про проклятую полынью и маленького Варьку, про мир, созданный дядькой Архаэтом. Слова текли, обретая плоть: скрип полозьев по насту, вой вьюги за стеной ягушки, вкус талого снега на губах и всепроникающая, костяная усталость.

Она говорила проникновенно, почти шёпотом, а Смраг слушал. Не шевелился, только изредка издавал тихое шипение — не угрожающее, а будто соглашался. Одна из голов медленно повернулась к ней, жёлтые глаза прищурились, отражая последние лучи солнца. Вторая голова осталась неподвижной, но Крада чувствовала, как под чешуёй пробегает лёгкая дрожь.

Тень от леса потянулась длинными синими пальцами, накрывая поляну. Воздух стал гуще, звонче. Запахло вечерней сыростью, дымком и едва уловимым, горьковатым ароматом самой змеиной плоти — смесью сухой травы, озона и старой, мудрой крови.

— А потом эта Харя… — продолжала Крада, обхватив колени руками. Ветер разнёс по поляне её слова, и змея будто окутало плотное молчание — не пустое, а наполненное пониманием. — Ну что за напасть такая? И… Как ты думаешь, маму я найду? Получится?

Она подняла взгляд на Смрага. Его чешуя отливала тусклым серебром в угасающем свете. В складках кожи прятались тени, а между пластинами словно мерцала капельками влаги роса. В сером мареве уходящего дня змей казался не просто живым существом, а частью древнего ландшафта — вечным, как скалы, как сама земля.

— Ладно, — Крада поднялась, отряхивая штаны от прилипших старых травинок. — Что-то громыхает за кустами. Наверное, Рита возвращается.

* * *

Моровку, вернее, то, что от неё осталось, Рита привезла на деревянной тачке. Махнула рукой:

— В ягушке всё в порядке. Еле удержала детинец, пришлось прикрикнуть, так рвались. Варька орёт, требует, чтобы его взяли, твердит, что один раз вынес эту дрянь, значит, и второй раз поможет. Последнее, что нам нужно — чтобы эта липкая пакость прыгнула обратно на мальчишку.

Крада с болью посмотрела в тележку. На дне, выложенном пожелтевшей соломой, лежало нечто лёгкое, похожее на куклу изо льда и тумана. Сейчас Море от силы можно было дать лет пять человеческой девочки. Детское личико казалось безмятежным и пустым, потускневшие глаза смотрели в серое небо с тупой покорностью увядающего цветка.

Рита бережно, но без сантиментов, наклонила тачку, и моровка безропотно скатилась на землю перед Смрагом, высившимся посреди поляны, как тёмный дольмен. Три пары глаз следили за её действиями. Лынь — с холодной грустью, Ярынь — с привычной брезгливостью к чужим страданиям, Злынь — с немым вопросом: кому бы впиться в глотку?

День был прохладным, и без того неяркое солнце скоропостижной весны скрылось за густыми тучами. Снег на поляне не весь ещё сошёл — кое‑где чернел оплывшими буграми, а в ложбинках залегли сизые тени. Моровка дёрнулась, заскребла пальцами по земле, оставляя на мёрзлой корке тонкие бороздки:

— Жа‑а‑арко…

— Держись, — коротко бросила Рита.

Она присела рядом, провела ладонью над лицом недевочки. Кожа моровки была холодной, но под ней что‑то шевелилось — словно там ползал червь.

— Пора, — сказала ведьма, скорее себе, чем остальным.

Нож лёг в руку привычно, как ложка. Лезвие чиркнуло по ладони, кровь выступила густо, тёмно. Рита наклонилась и капнула три раза на личико моровки. Лоб, под левой щекой, под правой. Капли не растеклись сразу. Зависли на коже воском, а потом медленно поплыли, соединяя тонкой линией по кругу, словно глубоким порезом, границы маски.

— Шиш дырявый, — прошептала Крада.

Личико менялось в границах этого контура. Кожа поплыла кровавыми потёками, взбугрилась набухшими нарывами, будто под ней шевелилось что‑то живое, пытающееся вырваться наружу. Поверхность забурлила, переливаясь оттенками алого и багрового, а потом начала тускнеть, перекрашиваться во что‑то вязкое, серое, как остывающий свинец.

— Да, — тихо бросила через плечо Рита, — обнаруживаем нашего красавца. Отеть! Маска неприкаянная!

Ведьма провела ладонью над этой бурлящей поверхностью. Под её пальцами серая масса затихла, осела, загустела. За считанные секунды она остыла и отлилась в форму лика: плоское, условное, с жесткими, будто выдавленными изнутри чертами. Щёки надулись, как у спящего младенца, но сон этот был тяжёлым и недобрым. Рот — короткой прорезью без губ, навеки сомкнутой в немом, ленивом недовольстве. А глаза… Глазниц не было, лишь две гладкие, залитые тем же свинцовым сплавом впадины, пустые и глухие. В них не осталось ни взгляда, ни мысли — только тупое, завершённое присутствие. Маска смотрела в небо своим слепым взором, и этот взор был тяжелее любого проклятия.

Истончающиеся пальцы Моры продолжали с тем же монотонным упорством царапать землю. Под ладошками оставались влажные пятна. Тонкий парок поднимался от её рукавов и струился с волос, растворяясь в сыром воздухе. Для снежной девы уже было слишком тепло.

— Она тает, — предупредила встревожено Крада.

— Так и задумано, — бросила ведьма. — Отеть должен с умирающего носителя на новый перейти, забыла?

Она резко отскочила в сторону, едва успев убрать ногу от растекающейся лужицы. Капля влаги, сорвавшаяся с пальцев Моры, зашипела на земле будто кислота.

— Смраг! — выкрикнула Рита.

Что‑то сдвинулось в воздухе. Тяжёлая, чешуйчатая голова на мускулистой шее плавно поплыла вперёд, заполняя пространство между собой и моровкой. Движение было неторопливым, почти ленивым, но никому бы и в голову не пришло встать у него на пути.

Под лапой змея просела почва — глухо, с влажным хрустом разрывая корку мёрзлой земли. Злынь склонился вплотную. Его ноздри расширились, выдох — и в холодный воздух вырвался, клубясь, пар. Он осел на маске моровки инеем, тут же заискрившимся в тусклом свете.

Моровка не шелохнулась. Только веки дрогнули, но не смогли сомкнуться — словно мышцы уже не подчинялись ей.

Язык, широкий и шершавый, как старая корка, прошёлся по раздутым, натянутым глянцем щекам Отетя. Раздался тихий, липкий звук — будто отдирали присохшую кору от дерева.

В воздухе запахло чем‑то едким — не то кислотой, не то разлагающимся трупом.

Маска исчезла.

На лице моровки осталось лишь влажное пятно — блестящее, словно покрытое тонким слоем масла. Под ним проступила кожа — чистая, почти стерильно‑бледная, то самое лицо снежной девы, к которому привыкла Крада.

Желтоглазый зверь сомкнул челюсти, перекатывая добычу во рту с мокрым, вдумчивым чавканьем. Он на мгновение замер, его жёлтый глаз затуманился.

В наступившей тишине раздался мягкий, но отчётливый хруст. Как будто кто-то разломил пополам большой сухарь.

Злынь сглотнул. Шумно, с чувством.

Рита остолбенела. Крада тоже застыла с открытым ртом.

— Ты её… — пролепетала девушка.

— Сожрал⁈ — выдавила наконец ведьма. — Харю сожрал?

А на земле моровка потянулась и чихнула. Маленький, звонкий чих, от которого в воздухе забрызгали настоящие капли дождя. Она открыла глаза — снова глубокие, влажные, полные любопытства к миру — и уставилась на трёхглавого змея.