Глава 14 · За одну правду хвалят, за другую бьют

С моровкой простились быстро. Вернее, простилась очень условно только Крада, Мора подскочила к ней, обняла, тут же отпрянула, будто обожглась:

— В следующий Морок, живы будем, найди любую полынью, приходи к ней, я тебя отыщу.

И умчалась снежным ветерком, только её и видели.

Обратный путь к ягушке оказался недолгим, но молчаливым. Каждый думал своё: Рита — о проглоченной Харе и о том, как это аукнется змею; Крада — о дороге к реке Нетеча. Над ними, бесшумной тенью, парил кречет, время от времени заходя влево, будто прислушивался к ветру.

Едва они показались из леса, на крыльцо выскочил Варька — подпрыгивал на месте от холода и любопытства, хлопая руками по бокам:

— Живы‑здоровы! А то у нас тут тревога! — крикнул он, распахивая дверь. Из горницы повалило густым, сдобным теплом — пахло печёным хлебом, мясом и травами.

Ярка стояла у стола, выкладывала из горшка тушёную говядину. Лицо сосредоточенное, хозяйское, но, увидев их, она просветлела:

— Ну слава Богам! Садитесь, пока не остыло. Варька, не крутись под ногами, подай миски.

Следующие несколько минут прошли в суматохе раздевания, умывания и расспросов. Варька не давал и рта раскрыть:

— И что, прямо с неё, с моровки, сняли? А куда она делась, Харя-то? Вы её в камне оставили? А камень что сказал? А как Неболтай-то разговорили?

Крада и Рита, обменявшись взглядами, отделались общими фразами: сняли, справились, камень указал путь. Никто не произнёс имени Лыня и уж тем более — Смрага. Говорили о дороге, о холоде, о том, что завтра нужно собираться дальше.

Ярка разливала по мискам горячий бульон, кивала, поддакивала.

— Главное — живыми вернулись, — сказала она наконец, ставя на середину стола свежий каравай. — И от этой напасти, от Хари, избавились. Уже хорошо.

Варька, не унимаясь, уже тянулся за пирогом, как дверь в сенях скрипнула сама по себе.

— Сквозняк, — буркнула Рита, даже не оборачиваясь.

Но в проёме уже стоял Ярынь, отряхивая с плеча случайную соломинку, будто только что протиснулся через заброшенный чулан. На его тёмном кафтане искрился, несмотря на наступившее тепло, не растаявший иней.

Варька аж поперхнулся. Крада лишь подняла бровь. А Ярка…

Она замерла с деревянным ковшом в руке. На секунду в горнице повисла такая тишина, что был слышен треск поленьев в печи.

— Яры-ы-ню-юшка? — нежно и растеряно пролепетала Ярка.

Потом она швырнула ковш прямо в долгожданного любимого.

От волнения не рассчитала: деревяшка с грохотом ударилась о притолоку над головой Ярыня, он едва успел отклониться.

— Я за тобой! — прошипела она, и голос её дрожал не от слёз, а от чистой, кипящей ярости. — По лесам дремучим и шиш знает ещё где, тварь ты паршивая! А ты⁈ Являешься как ни в чём не бывало⁈

Ярынь, слегка шокированный такой встречей, потер ладонью щёку, будто ловя отголосок удара.

— Я… Дела были, — глупо сказал он.

— В медвежьей берлоге застрял? В сугроб провалился⁈ — уже кричала Ярка, хватая со стола следующее, что попалось под руку, — а это оказался пирог. Она занесла его для броска, но вдруг замерла, посмотрела на золотистую корочку, на растерянное лицо Ярыня, на открытые в изумлении рты всех присутствующих… И медленно, с усилием опустила руку.

— Чтоб ты сдох, — выдохнула она уже тихо, и в голосе у неё вдруг прорвалась вся накопленная за год тоска. — Садись. Есть будешь?

Крада хихикнула про себя, подумав: Смраг мог вполне насытиться только что сожранной Харей. Ярынь, древнее существо, пережившее тысячи зим, покорно кивнул и двинулся к столу, осторожно обходя Ярку, словно мину.

После первого шока горница медленно, как закипающий котёл, наполнилась привычным гулом.

Ярка, сгорая от стыда за свою вспышку и от дикой радости, что он вот он, сидит, суетилась так, будто готовилась к пиру на целую селитьбу.

— Варька! — командовала она, а сама уже резала новый каравай, хотя на столе и так хлеба хватило бы на неделю. — Икры солёной принеси! Из погреба!

— Да я только сел! — взвыл Варька, но послушно поплёлся в сени, с любопытством оглядываясь на Ярыня, будто на иноземную диковинку.

Ярынь и в самом сидел на краю лавки прямо и неловко, как заграничная невидаль, попавшая в крестьянскую избу. Его тёмный кафтан, расшитый чуть потускневшим серебром, выглядел здесь инородным пятном. Он молча наблюдал, как Рита, не обращая на него внимания, достала из скрытого в лавке ларца бутыль какой-то подозрительно светящейся настойки и налила себе, Краде и… неожиданно плеснула в маленькую чарочку ему.

— Отогрейся, — буркнула она. — А то вид у тебя, как у вытащенной из проруби утки.

— Так ты где пропадал-то? — не унимался Варька, вернувшись с глиняным горшочком. — Ярка-то места не находила, тебя везде искала. Почитай, по всем Городищам слух пустила.

Ярка побагровела.

— Варька! Не твоё дело!

— А чьё же? — парировал мальчишка. — Твоё? Так ты ж молчишь, аж зубы скрипят.

Ярынь откашлялся. Все взгляды устремились на него.

— Я… задерживался в местах, куда слухи не доходят, — сказал он обречённо, понимая, что это прозвучало ещё глупее, чем «дела были».

— В Подземном царстве, поди? — кивнула Рита с невозмутимым видом, отламывая кусок пирога. — У Кощея в гостях чай пил?

Ярка фыркнула, но в глазах у неё мелькнула тревога. Она судорожно положила ему в миску огромный кусок мяса.

— Ешь.

Ярынь взял ложку. Опустил её в миску с холодной аккуратностью: ни звука, ни лишнего движения, и сразу как-то стало ясно: так едят там, где за столом не чавкают. Он ел беззвучно, с привычной неспешной грацией, и Краде вдруг стало неловко за кусок, зажатый в кулаке.

— Ну! — сказала Рита, поднимая чарку со своим загадочным мутновато сверкающим напитком. — Со знакомством.

Ярынь поднёс чарку к губам, принюхался — и невольно отпрянул.

— Это… что?

Рита ухмыльнулась:

— Настойка. Пей уж, гость дорогой.

Варька тут же подскочил:

— А можно и мне? Ну хоть капельку!

— Нет, — отрезала Рита. — Тебе рано.

— Почему⁈

— Потому что ты ещё не научился сидеть молча больше пяти минут. — Крада кивнула на Ярыня. — Вот когда дорастешь до его выправки — тогда и поговорим.

Варька надулся, но тут же оживился:

— А вы, дядька Ярынь, откуда будете? Из Городища? Или дальше? У вас кафтан-то — вон, серебро по швам. Небось, из самых знатных?

Ярынь осторожно попробовал тушёное мясо.

— Сказал же — из дальних мест.

— А что там, в дальних местах? — не унимался Варька. — Города большие? Торги шумные? А бабы красивые?

Ярка резко поставила на стол миску:

— Варька! Язык твой — враг твой.

— Да я ж просто спрашиваю! — возмутился мальчишка. — Человек приехал, а мы даже не знаем, откуда.

Ярынь улыбнулся краешком губ:

— Места разные. Города, как везде. Люди — тоже.

— Дороги… они всегда ведут туда, куда нужно, — тихо добавила Крада, глядя на Ярыня. — Даже если сам не знаешь, куда идёшь.

Рита хмыкнула, подлила себе настойки. Жидкость в чарке переливалась мутно‑золотистым, будто в ней тонули осколки луны.

— Ну так что, — сказала она, постукивая пальцем по краю сосуда, — за встречу‑то выпьем или дальше будем загадки загадывать?

Ярка с жаром подхватила свою чарочку, Крада молча подняла свою, но наткнулась на красноречивый взгляд Риты. Ведьма, словно предупреждала девушек: «Погодите пока».

— За удачу! — выпалил Варька, чокаясь квасом со всеми подряд так звонко, что кречет на коленях у Крады взъерошился. — Чтобы Мора к своей полынье вернулась, Харя не вылезла, а Гусь-камень оказался, где сказали!

Все с поднятыми чарками требовательно уставились на Ярыня. Он, после секундной заминки, последовал их примеру с видом человека, участвующего в древнем и слегка непонятном обряде. Сделал небольшой, пробный глоток.

И замер.

Глаза его стали стеклянными. Никакой реакции, но было ясно — внутри у него произошло тихое, но масштабное событие.

— Ну как? — подначила Рита, прищурившись.

— … Остро, — выдавил Ярынь хриплым шёпотом, и впервые за вечер его вечная бледность сменилась лёгким, чуть розоватым оттенком. Он судорожно хлебнул кваса.

— Ну? — поощрительно спросила Рита, пригубливая свою порцию без единой гримасы. — Как оценишь? Настаивалось на кое-чём с Жар-горы.

Ярынь несколько раз сглотнул. Теперь его подчеркнуто бледная кожа приобрела уже совсем странный, почти перламутровый оттенок.

— … Концентрированно, — выдавил он наконец хриплым, не своим голосом. — Очень… согревающе.

— Ага, согревающе, — фыркнул Варька, который всё внимательно наблюдал. — У тебя аж уши дымятся! Красные стали!

Действительно, кончики ушей Ярыня, обычно белоснежные, теперь горели маковым цветом. Он с видимым усилием оторвал взгляд от стопки и уставился в стену, словно пытаясь силой воли восстановить утраченное достоинство.

— Знаешь что, — сказала Ярынь неожиданно ровным голосом, обращаясь к Рите, — после третьего глотка, пожалуй, начинаешь различать… нотки полыни. И кору молодого дуба.

Рита медленно кивнула, и в её глазах блеснуло уважение.

— Пятьдесят лет выдержки. Чутье не подвело. Только для самых дорогих гостей — настойка на разрыв-траве.

Ярынь поставил чарку на стол — слишком резко, так, что несколько капель тёмной жидкости выплеснулось на дерево.

— Ты… точно не хотела меня убить? — спросил он, глядя на Риту. Голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что‑то нечитаемое.

Рита усмехнулась, провела пальцем по краю своей чарки. Жидкость внутри зашевелилась, будто пыталась убежать.

— Если бы хотела — не стала тратить драгоценную полувековую настойку. Тебе сегодня правда как никогда нужна.

— Какая правда? — выдохнула Ярка, её радость сменилась тревогой. — О чём вы?

Ярынь не отвечал. Он смотрел на тёмные капли на столе. Они не впитывались, а лежали выпуклыми бусинами, слегка дымясь.

— Разрыв-трава, — произнёс он, и слово повисло в воздухе тяжёлым колоколом. — Она рвёт связь между тем, что есть, и тем, что кажется. Между личиной и сутью.

— В точку, — кивнула Рита, наливая себе ещё. — Моя настойка как сквозняк из щелей застой продувает. Где пусто, туда и тянет, кто что скрывает — то и вывалит. — Она прищурилась на Ярыня. — У тебя, гость, щелей-то, я гляжу, предостаточно. Ещё чарку или погодим, пока эта подействует?

Ярынь с достоинством отодвинул свою чарку к центру стола.

— Пожалуй, погодим.

Он сказал это твёрдо, но его пальцы вдруг дрогнули. Замер, прислушиваясь к чему-то внутри. Капли настойки на столе зашевелились, потянулись друг к другу, будто их что-то зовёт. Ярынь попытался отвести взгляд от этой странной тягучей пляски, веки медленно опустились и снова поднялись.

Его взгляд внезапно упёрся в стену, зрачки расширились. Он сказал ровным, лишённым эмоций голосом:

— Один раз я три дня и три ночи не пускал на тот берег девочку с разбитым кувшином. Она плакала и говорила, что мать прибьёт.

Голос его оборвался. Он резко зажмурился, как человек, внезапно увидевший вспышку яркого света. Потом облизал пересохшие губы.

— И ты… ты просто стоял и слушал, как она плачет? — голос Ярки дрогнул. В её глазах был ужас и жалость, смешанные с непониманием.

Ярынь наконец посмотрел на неё.

— Я слушал, — подтвердил он. — А ещё я слушал, как по ту сторону реки что-то щёлкает зубами в такт её рыданиям. И считал часы.

В горнице наверняка бы в этот момент повисла тягостная тишина, если бы тут не было Варьки.

Он застыл с ложкой на полпути ко рту и выпалил разом:

— Что… Что это значит? Какой берег? Почему ты девочку не пускал? Это где такое бывает, чтобы на реку не пускать? И кто там… зубами стучал?

Рита прищурилась, оценивая.

— Это он образно. — Она подмигнула Ярыню. — В твоем владении река частная имеется, которую сторожишь? Ну, что ж, работа почётная. Скучная, поди?

Ярынь, всё ещё слегка ошеломлённый, машинально ответил:

— Не скучная. Иногда… Путники пытаются перейти не на тот берег. Приходится… объяснять.

Ярка смотрела на него, заворожённая.

— Ты… ты что же, мостовой сторож? — прошептала она. В её голове тут же сложился мечтательный и прекрасный образ: её боярин в своих владениях задумчиво стоит у одинокого моста через таинственную реку, в тумане…

— Нечто вроде того, — уклонился Ярынь, наливая себе квасу, будто пытаясь смыть остатки откровенности. — Девочка плакала и умоляла. А мне было всё равно. Потому что если бы она перешла, то стала бы не девочкой, а моей проблемой на сотню лет. На том берегу всё становится… больше, злее. И дольше. Её страх стал бы голодным, а слёзы превратились бы в кислоту. А её мать… её мать пришла бы искать её не через три дня. А через тридцать лет. С совсем другими глазами.

Рита свистнула сквозь зубы.

— Жёстко. Но правильно. Лучше одна ревёт три дня, чем потом всем рыдать три поколения.

— А что случилось с девочкой? — выдохнул Варька.

— Её мать нашла и выпорола. — отчеканил Ярынь. — Вышла замуж, родила детей и умерла в своей постели в семьдесят три года.

Варька, всё ещё под впечатлением, потянулся к кувшину:

— Дай-ка и мне… Я хочу такую же разрыв-правду, чтобы страшные сказки придумывать! Образно… — оглянулся на Риту.

Ярка хлопнула ладонью по столу:

— Ты и так её говоришь, даже когда не надо! Сиди!

— Но я хочу такие… — упёрся Варька.

— Ох, — Крада покачала головой, глядя на Ярыня, который медленно приходил в себя, проводя рукой по лицу. — Может, не всякая правда такая уж приятная. Особенно чужая.

Ярынь уставился на мальчика с такой сосредоточенностью, будто видел его впервые.

— Ты, — произнёс Ярынь отчётливо, — три дня назад сломал черенок у ритиной лопаты. Стучал им по пню, представляя, что это меч ратая рубит сквожника.

Варька остолбенел, его щёки запылали.

— Я… я не… оно само…

— И ты не сказал, — продолжал Ярынь тем же ровным, неумолимым тоном, — потому что боялся, что Рита заставит тебе новый вырезать. А ты ножом работать не любишь. Боишься порезаться.

В горнице повисло ошеломлённое молчание. Это была чистейшая, бытовая правда, которую Варька унёс бы с собой в могилу.

— Во даёт! — первой выдохнула Ярка, и в её голосе звучал уже не страх, а восторг. — Он как насквозь видит!

Рита хмыкнула:

— Не он видит. Это трава работает. Цепляется за то, что человек крепче всего держит в тайне. Обычно — за какую-нибудь дурь.

— Это не дурь! — взвизгнул Варька, окончательно смущённый. — Я… я на тренище, может…!

— На моей лопате, — безразлично констатировала Рита. — Ладно, спишем на обучение. Завтра новый черенок и вырежешь, и отполируешь. Чтобы не боялся.

Варька бессильно обмяк. Его секрет был раскрыт самым унизительным образом, и вишенкой на торте стало то, что теперь ему придётся эту самую работу и делать.

Ярынь, удовлетворившись, перевёл свой пронзительный взгляд на Ярку. Она встретила его, затаив дыхание, в её глазах читался немой вопрос: «А во мне что увидишь?»

Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом его глаза дрогнули, и он резко отвёл взгляд в сторону, к темноте за окном, сжав чарку так, что костяшки пальцев побелели.

Рита, поняв намёк, согласно кивнула и забрала у него чарку.

— На первый раз хватит. А то правдой всей насквозь прошьёт — зашивать потом будет некому.

Напряжение спало. Ярынь откинулся на спинку лавки, выглядя потрёпанным, будто только что вышел из короткой, но интенсивной схватки. А Варька, красный как рак, уже рисовал пальцем на столе, как будет вырезать тот самый черенок, ворча себе под нос: «Ну и боярин… ну и настойка… насквозь видит, понимаешь…»

Ярынь повернулся к Ярке, которая стояла бледная, прижав руки к груди.

— И мне нужно с тобой поговорить. Начистоту. Без всяких трав.