Глава 15 · Ехал что плыл, да и попал на копыл

О чём столковались Ярка с Ярынем, никто так и не узнал, ягушка словно глухой покров набросила на их уединение. Варька, конечно, пытался подслушать открыто, пока свёрнутым полотенцем по шее от Риты не получил, а Крада, навострив уши, делала вид, что её это совсем не касается, да всё одно — ничего не услышала, ни единого словечка или вздоха.

Только вышла утром их проводить Ярка с лицом красноречиво непроницаемым, Краду крепко обняла, а на Ярыня даже не посмотрела.

— Весточку, если сможешь, сразу пришли, — наказывала Рита, устраивая за плечами Крады котомку с походной едой. Ведьма собрала всё, что не скоро портится, сунула поверх пару своих таинственных бутыльков, шепнула:

— Синее, это если боль какая случится, прозрачная — Волегу по капле в день, чтобы человеческое нутро до конца не растворилось.

— Да какая боль-то? — Крада рассеянно затянула ремешок потуже.

Кречет, сидевший у неё на плече, слегка повернул голову, будто прислушиваясь. Его золотистые глаза были полны каких-то заоблачных событий, из тех высот, куда людям никогда и не попасть.

— Разве же угадаешь? — вздохнула Рита. — Голова там, скажем, от шума. Или живот прихватит…

— Ух ты, — Варька сновал между уходящими и остающимися, создавая неуклюжую суету, которая, как ни странно, снимала тяжесть прощания. — А у меня живот…

После вчерашнего вечера он явно хотел отхлебнуть из Ритиных пузырьков.

— Варька, не про тебя это! — отмахнулась от него ведьма. — Грелку приложи, если живот…

Ягушка, окутанная утренним паром от дыхания и потухшей печи, казалась сейчас особенно тёплой и уютной. Пахло дымом, сушёными травами и хлебом. Краде вдруг до боли захотелось остаться. Забиться в угол, слушать, как Варька ёрзает на лавке, а Рита ворчит у стола, шептаться с Яркой о чём-то простом, о девичьем… Но на её плече сидел кречет. Его когти, пусть и не сжимали сильно, напоминали о долге.

— Пошли, — тронул её тёмный боярин. Ярынь казался безмятежным, как всегда, только чуть более бледный. А может, просто мерещилось после того, как Крада видела его за столом порозовевшим.

Варька, прислонившись к косяку, вдруг резко затих, смотрел на них большими, немного испуганными глазами.

— Не болей, сорванец, — сказала ему Крада неожиданно мягко.

— Да я… — начал Варька и замолчал.

— Следи за ним, Рита, — попросила девушка, обращаясь к ведьме.

— Уж постараюсь, — та вздохнула. — Да только кто за кем больше смотрит — ещё вопрос. Ну, ступайте, пусть путь ваш будет лёгким.

— Я вернусь за вами, — который раз пообещала Крада «детинцу». — А тебе, — она кивнула непривычно молчаливой Ярке, — мы на Заставе жениха найдём.

Не удержалась, бросила косой взгляд на Ярыня.

— Чего боярин тебе сдался? Обязательно, что ли? У нас знаешь какие ратаи! Такой от любой беды убережёт, никому в обиду не даст. И ратаев на Заставе в три раза больше, чем девок непристроенных. Каждый третий — жених.

Ярынь никак не отреагировал, а Ярка вдруг ожила:

— И правда так много?

— А то! — Крада подмигнула. — Есть из кого выбирать.

— Ты только не забудь про нас, — ревниво вмешался Варька. — Мне мамка строго настрого наказала тебя держаться.

— Глазом моргнуть не успеешь…

Краду оборвал Ярынь:

— Долгие проводы, лишние слёзы. Сколько болтать ещё можно?

Девушка обняла Риту, затем потрепала Варьку по лохматой макушке. Последним она встретилась взглядом с Яркой. В глазах подруги стояло что-то непривычно сложное — и грусть, и решимость, и тот самый вопрос, который так и не был задан вслух. Ничего не сказав, Ярка крепко сжала её руку.

Ярынь шагал быстро, не оглядываясь, Крада еле догнала тёмного боярина уже на краю поляны, пробуравленной тяжёлыми полосами от его вчерашнего приземления.

— Эй, — сказала она ему со злостью. — Я про жениха для Ярки не шутила.

— И что? — удивился Ярынь. — Мы летим или продолжаем глупую болтовню? Не задерживай, время — деньги.

— Летим, — вздохнула Крада, которая так и не смогла прошибить эту бесчувственную чурку. Жаль, Смраг не всегда являлся в образе Лыня, приходилось общаться с тем, что имелось.

Она привычно закрыла глаза, когда воздух вокруг загустел и потемнел, будто из земли выступила тень. Раздался сдавленный хруст ломающихся связей — не костей, а самого порядка вещей, когда одна форма насильно вытесняет другую. Волег на её плече крепче вцепился когтями.

Крада пыталась отогнать от себя видения, но не могла не представлять, как тёмный кафтан втянулся в кожу, став чешуёй, как вытягивались позвонки, образуя тройную гриву. Она почувствовала, как земля содрогнулась под тяжестью обретённой массы, и услышала шипящее дыхание трёх глоток.

Когда она открыла глаза, перед ней уже стояло существо, от которого веяло древним холодом и силой, выворачивающей душу наизнанку.

Она подошла к телу змея и вскарабкалась на привычное место у основания шеи. Кречет взлетел и опустился перед ней, вцепившись в чешую.

Кожаные перепонки крыльев расправились с тихим шорохом. Земля под ними качнулась, гигантская тень отделилась от неё и, словно отчалив от неведомого берега, поплыла по невидимой реке. Поляна, ягушка, тонкая струйка дыма — всё это стало маленьким, незначительным, а потом и вовсе исчезло в зелёно-белой ряби леса.

Они летели невысоко, почти касаясь верхушек сосен. Холодный воздух бил в лицо, заставляя слезиться глаза, но Крада, привыкнув, смотрела вперёд, туда, где серое небо сливалось с горизонтом.

Сколько часов прошло, сложно сказать. Под ними то плыл лес, как застывшее зелёно-белое море, прорезанное тёмными трещинами оврагов и серебряными нитками оттаивающих ручьёв, то расстилалась бескрайняя равнина, испещрённая рваными пятнышками селитьб. Было что-то гипнотическое в этом однообразном, бесшумном скольжении над миром. Мысли сами собой замедлялись, уходили вглубь, растворялись в гуле ветра и мерном, мощном взмахе кожистых крыльев под ней. Крада сначала всё больше думала о том, что осталось позади: Варьке на пороге ягушки, о Ритиных бутыльках, тёплых от печки, о молчаливом пожатии руки Ярки.

Потом мысли неминуемо свернули на будущее, невнятно расплывающееся перед глазами. Нетеча, Гусь-камень, завет которого она должна каким-то образом преодолеть. Возможно, стоило это решить заранее, но Крада рассудила, как всегда: ввяжемся в драку, а там разберёмся. Она подозревала: чем больше размышляешь о чём-то, тем меньше это что-то делаешь.

Кречет у её колен сидел неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, чтобы золотистым глазом проверить, не отстал ли от них мир. Крада машинально гладила его по спине, чувствуя под пальцами лёгкую дрожь — не от страха, а от напряжения полёта, от встречного потока, бьющего в грудь.

И вот, когда она уже совсем потеряла счёт времени, край горизонта сдвинулся.

Сначала Крада решила, что это игра света — серые весенние облака слились с дальним лесом в одну сплошную безликую массу. Но нет. Тёмная полоса на стыке неба и земли приподнялась. Медленно, неумолимо, открывая неведомую бездну. Она росла, набирала объём, отделялась от леса и становилась… чем-то. Чем-то чудовищно огромным, чьи очертания ещё не поддавались пониманию, но уже перекрывали добрую четверть небосвода.

В груди под ней что-то напряглось, застыло. Полёт Смрага стал осторожным, прощупывающим, будто он был зверем, учуявшим на границе своих владений чужой незнакомый запах.

Крада привстала на коленях, вглядываясь. Это гора? Но горы не плывут против ветра. Облако? Облака так не держат форму.

И тогда она увидела крыло, которое словно было самостоятельным, не относящимся ни к кому. Серо-свинцовое, как грозовое небо перед ливнем, покрытое не перьями, а чем-то вроде гигантских, окаменевших плит. Оно перемещалось тяжело, веско, разрезая воздух так, что даже здесь, за версту, Краду обдало волной тёплого, спёртого ветра, пахнущего грозой, озоном и чем-то невыразимо старым — пылью пустых пространств и холодом высот, куда не залетают даже орлы.

«Что…» — начало складываться у неё в голове, но мысль рассыпалась, не успев оформиться.

Смраг резко, почти грубо развернулся, пытаясь обойти исполина стороной. Но было поздно.

Воздух вокруг них застонал от давления. Внезапного, всеобъемлющего, вдавившего Краду обратно в чешую и заставившего её потерять на миг дыхание. Словно они влетели не в поток, а в стену из плотного, невидимого желе. Крылья Смрага, могучие и послушные секунду назад, задрожали, забились в конвульсивной попытке выгрести. Их бросило вверх, потом вниз, потом закрутило бешеной каруселью. Крада вцепилась во что-то острое, чувствуя, как мир превращается в мелькающую зелёно-белую полосу, а в ушах стоит нечеловеческий рёв — рёв Смрага, борющегося со слепой, безличной силой, что схватила их, как щепку в водовороте.

И тогда, поверх этого хаоса, раздался Голос.

Он отдавал в костях, в висках, в самом нутре, заполнив собой всё.

— СМРРРАААГГГ!!!

Голос гремел, раскалывая небо. Крада на миг остолбенела. Кто может так орать на Смрага? Каждое слово было ударом молота по наковальне мира. Крада, прижавшись к спине змея, в ужасе смотрела, как то исполинское существо — нет, не существо, явление — начало поворачиваться. Огромная, как скала, голова с клювом, способным перекусить башню, медленно развернулась в их сторону. И в глубине её, в тени, что была больше любой пещеры, вспыхнули два тусклых, но яростных огня — не глаза, а скорее памятники вселенскому недовольству.

Смраг не ответил. Он не мог, так как из последних сил боролся с бурей, которую само существо и создавало одним своим движением.

— Не делай вид, что не видишь!

Крада, несмотря на ужас, оценила комизм ситуации: как можно делать вид, что ЭТО не видишь?

— Куда ты исчез после той ночи у горящей горы? Сказал, что на минутку, за подарком, а сам… Триста лет для тебя — минутка⁈

Воздух, сжимавший их, на миг дрогнул от нового чувства — глухой, ранящей боли, которая была страшнее ярости. Внезапно голос стал другим: не раскатистым громом, а пронизывающим шёпотом, который резал слух осколками льда.

— Я ждала. Пока горы остыли. Пока на их боках выросли леса. Ждала. А ты… Ты что, забыл?

Словно в ответ на эту немыслимую мысль, Смраг наконец нашёл в вихре точку опоры. Он сделал нечто, отчего всё его тело на миг вспыхнуло синим, холодным пламенем. Воздушная стена перед ними не рухнула, но в ней возникла брешь — узкая, нестабильная, как трещина в стекле. И в эту брешь он метнулся, сложив крылья, словно нож.

Это был не полёт, а падение.

— Трус! — Рёв существа вернулся, но в нём теперь слышалась паника. Гигантская тень рванулась за ними, но её собственный размах был ей помехой. Она не могла так резко развернуться, не подняв ураган. А Смраг уже падал камнем к спасительной тверди земли, используя её гнев против неё самой.

Голос преследовал их, обрушиваясь сверху обломками фраз, каждая из которых была тяжёлым валуном:

— Пустая чешуя! Гад! Сволочь! Ты…

Дальше Крада не разобрала. Лес, вращаясь, взмыл им навстречу. Она вжалась в спину змея, чувствуя, как когти кречета впиваются ей в бёдра, и закрыла глаза. Мир превратился в грохот, в хруст и в глухой удар, от которого перехватило дух.

Тишина, наступившая потом, была оглушительной и горячей.

Первое, что Крада почувствовала — не боль, а тепло. Густое, влажное, непривычное после зимней стужи. Над ней вместо знакомых еловых лап раскинулся полог широких, кожистых листьев, пропускавших пятна ослепительного солнца. На её груди, цепко удерживая равновесие, сидел кречет. Его перья были взъерошены, золотистые глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то вверх, в просвет листвы. Кажется, Волег не пострадал, и Крада как-то сразу успокоилась.

Где-то рядом с глухим стоном оседало что-то огромное и тяжёлое — тело Смрага, принимающее иную форму.

Она открыла глаза. Над ними, высоко-высоко, в пронзительно синей, не по-весеннему глубокой выси, медленно проплывала гигантская тень. Она больше не кричала, просто удалялась, и в её силуэте, уходящем за горизонт, читалось нечто бесконечно усталое и одинокое.

Крада села. Под ней был не снег, а бурая, прошлогодняя листва, похожая на мокрую шкуру, и покрытые лишайником ветки, сломанные их падением.

Рядом, опираясь на колено, поднимался Лынь. С него сыпались труха и мох. Он был смертельно бледен, на виске темнела ссадина. Мусикей медленно обвёл взглядом чащу — незнакомую, душную, полную неясного шелеста и щебета, — и его лицо исказила усталая усмешка. Он даже не поднял глаз на небо.

— И что это было? — поинтересовалась Крада, обнаружив, что дрожат не только ноги и руки, но и голос.

— Стратим, — коротко ответил Лынь, проверяя, не сломалась ли его драгоценная свирель, которую он тут же достал из складок белой, но сейчас сильно испачканной рубахи.

— Стратим, ага, — прищурилась Крада. Отдышавшись, она вспоминала, что именно кричало обиженное существо. И, кажется, начинала понимать причину его обиды. — И кто у нас Стратим?

— Птица, — как ни в чем не бывало ответил Лынь. — Древняя птица Стратим.

— А точнее?

Кречет, закончив чистить перья, встрепенулся и взлетел на нижнюю ветку, оглядывая окрестности с высоты. Мусикей засунул свирель за пояс и тяжело вздохнул:

— Праматерь птиц. Та, что будит ветра и усыпляет ураганы. Хранительница путей воздушных. Точнее, она так себя считает.

— Это, конечно, приводит в трепет, — согласилась Крада. — Но почему Праматерь птиц и хранительница путей воздушных ругалась как подгулявший мужик, которого выбросили из чарочной?

— Ну, за такую длинную жизнь как только ругаться не научишься…

— Лынь! — Крада повысила голос. — Она ругалась именно НА ТЕБЯ.

— Вернее сказать, на Смрага, — уточнил мусикей.

— Прекрати вилять и объясни — что произошло и где мы!

Лынь отвернулся, будто узор на коре дуба таил в себе ответ куда более важный, чем глупые вопросы девчонки.

— Что ты ей сделал? — не унималась Крада. — «Триста лет для тебя — минутка?» «После ночи у горящей горы?»

— Шиш поганый, — выдохнул он с досадой, которая редко прорывалась сквозь его обычную рассеянность. — Это про то, что под хорошую выпивку лучше молчать. Даже если пьёшь не брагу, а жидкий огонь из жерла.

Он повернулся. В глазах таилось выражение человека, внезапно вспомнившего старый, позорный долг.

— Была гора, которая плевалась огнём и камнями, и невыносимая, вселенская скука. Мы разговорились. Она — вечная дева-птица, я — вечный проходимец. И под рёв земных внутренностей наговорили друг другу кучу всякого. Я, кажется, пообещал ей компанию. Надолго. А может, и насовсем. Трудно вспомнить детали. Сказал, что отлучусь на минуту по мелким делам. А «минута», видимо, затянулась. Лет на триста. Вот она и обиделась. И, знаешь, её можно понять.

— И ты про неё забыл? — уточнила Крада, поднимаясь и отряхивая хвою. Тело ломило, но всё было на месте.

— Не то чтобы забыл. Отложил в долгий ящик. А ящик, как водится, зарос паутиной. Дела, — он мотнул головой в сторону девушки и кречета, — появились другие. Более насущные.

— А сейчас вспомнил?

— Когда на нас чуть не рухнуло перо размером с амбар, память волшебным образом прояснилась, — сухо констатировал Лынь.

Крада кивнула. Всё было до идиотизма логично. Она погладила кречета, перебравшегося ей на плечо.

— И что теперь? Она будет искать?

Лынь пожал плечами, оглядывая чащу. Воздух здесь был спёртым, пахло сырой землёй и чем-то ещё — едва уловимым, как запах железа перед грозой.

— Если и будет, то не тут. Она создана для просторов, а не этих дебрей. Мы просочились в тихую заводь, где большим рыбам не развернуться. Пока мы здесь, мы для неё — мыши под полом.

Сидевший до этого неподвижно Волег фыркнул, будто выразил своё отношение к мусикею. Впрочем, он никогда его и не скрывал.

— Нетеча должна быть близко, — сменил Лынь тему, принюхиваясь. — Чувствую знакомый жар. Пора двигаться. Чем быстрее ты уладишь свои семейные дела, — его взгляд стал тяжёлым и прямым, — тем быстрее я смогу разобраться со своими.

Он тронулся, беззвучно прокладывая путь сквозь колючий подлесок. Крада последовала за ним.

— И как собрался разбираться? — спросила она ему в спину. — Будешь извиняться?

— Не знаю, — честно бросил он через плечо. — Возможно. А может, сыграю что-нибудь старое. Ей нравилась моя мусика.

— Ты же…

— Тише, — Лынь резко замер и поднял руку. Его лицо стало неподвижным, как маска. — Слышишь?