Глава 17 · Добр Мартын, коли есть алтын

Крада бежала так быстро и долго, что остановилась только, когда в боку закололо. Ей так не понравился этот ведун, что единственным желанием было оказаться от него как можно дальше. Она притормозила, уперлась руками в колени, переводя дух.

Воздух рвал горло ледяными осколками, а в ушах стоял приглушённый, назойливый звон — отдышаться не получалось. «Ещё шаг — и рухну», — подумала она, но всё же заставила себя выпрямиться. Быстрая тень птицы накрыла девушку. Кречет, сделав круг над судорожно хватающей воздух ртом Крадой, приземлился на ветку высохшего дерева, растопырившегося, что твой окоченевший труп. Ветка скрипнула под ним и в самом деле как старая кость.

Воздух быстро остывал, пах талой землей, корой и далеким дымом. Откуда-то снизу, из черной подлесной чащи, несло сладковатой прелью гниющих прошлогодних листьев и чем-то едким, полынным. А еще — кисловатым, назойливым жужжанием, преследовавшим Краду даже сквозь ее рваное, тяжёлое дыхание. Казалось, звук въелся в кожу, стал частью ночного шума, и от этого было ещё противнее — словно тысячи невидимых мух ползали по её лицу.

Она наконец опустилась на торчавший из чёрной земли корень всё того же дерева, подняла голову:

— И что ты думаешь, Волег? Про этого проклятого мусикея? Он не только от баб своих ноги при каждом удобном случае делает, а? Всякий раз как жареным запахнет — и нет его.

Кажется, Волег фыркнул, хотя разве птица может фырчать? Тем не менее Крада явно услышала сверху какой-то презрительный звук и, встретившись взглядом с жёлтыми глазами, прочла в них: «А я тебе говорил⁈».

— Ладно, говорил, — согласилась она. — Только нам как с тобой к этому камню, который вовсе и не камень, выйти? Кроме него, навряд ли кто дорогу знает. А даже если и знает, у кого здесь спросишь?

Волег ничего не ответил, только медленно прикрыл, а затем снова открыл свои желтые глаза, что она поняла как тяжелое, невеселое согласие. Без проклятого мусикея блуждать им по берегам Нетечи, пока раки на горе не засвистят.

— Думаешь, появится? — покачала девушка головой. — Вообще-то, честно сказать, он как исчезает внезапно, когда нужен, так и появляется… Тоже внезапно, и тоже, когда нужен. Эй! — Заорала она в надвигающиеся сумерки. — Лынь, шиш трухлявый, любак недоделанный, где тебя носит!

Только несколько ворон со зловещим гвалтом сорвались с ближнего сосняка, их чёрные силуэты мелькнули на фоне багрового закатного неба.

Крада нащупала в сумке кресало. Руки тряслись. Сухой мох и береста быстро напитывались влагой, не хотели загораться. Наконец чадное жадное пламя лизнуло горку сушняка. Девушка присела на корточки, протянула к нему руки. Волег спланировал к самому теплу и свернулся пушистым, нахохленным комом, уставившись в огонь. Пламя отражалось в его зрачках, превращая их в два крошечных костра.

— Прости, — вдруг тихо сказала Крада, и слово повисло в воздухе, странное и непривычное. — Я тебя в это втянула. Если бы не я, ты бы…

Она не договорила. «Ты бы… что?». Летал бы вольной птицей без памяти и надежды вновь обрести человечность? Или лежал костями в княжеской темнице? Варианты один хуже другого.

Волег медленно и спокойно повернул к ней голову. Он был здесь, и точка.

— Ладно, — вздохнула Крада, переводя взгляд на огонь. — Значит, так надо. Только чёрт его знает, куда надо-то. Давай посмотрим, что у нас от Ритиных припасов осталось… — есть не хотелось совсем, в ушах всё ещё назойливо жужжали призраки кладбищенских мух, вызывая тошноту, но сил нужно было набраться. Что их ждало впереди?

Крада, обернувшись к котомке, поняла вдруг: они не одни.

Она не слышала шагов. Просто почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, как пудовая гиря.

Медленно, не меняя позы, она подняла глаза.

На опушке, в десяти шагах от огня, стоял парень. Лет шестнадцать, не больше. Высокий, костлявый. Лицо — бледное, впалое, с резкими чертами и тёмными кругами под глазами. В самих же глазах горела усталая, выжженная дотла ясность. В одной руке он держал увесистую дубинку из прикорневого нароста, дерево на ней ещё хранило следы коры, будто её срубили лишь вчера. Другая рука была сжата в кулак, на костяшках — свежие царапины, будто он недавно дрался или продирался сквозь колючие заросли.

— Не вставай, — сказал он хрипло. Голос был низким для его лет, надтреснутым. — И птицу придержи. Если она рыпнется мне глаза клевать, я ей башку заломаю.

— Хорош грозить, — отозвалась Крада, не шевелясь. Голос её был спокоен, даже ленив, но рука скользнула к голенищу, где привычно холодила сталь кинжалов. «Дубинка, — отметила она про себя, — не топор. Махать ей долго и неудобно. Значит, не умеет драться, пугает». А Волег… Волег замер, превратившись в каменное изваяние с двумя горящими углями вместо глаз. Только кончик одного крыла чуть дрожал, выжидая сигнала. — Ты не первый, кто пытается моему кречету башку снести. И, знаешь, у них как-то не получалось. А с чего такая прыть? Ты кто вообще?

— Я… Племянник.

— Чего⁈

— Не чего, а кого, — передразнил её парень, хотя голос чуть дрогнул. — Я племянник Ярины из Закрутихи.

— И что, племянник из Закрутихи? Боговед прислал? Передать, что ведун передумал и зовёт в гости? Или… ещё чего?

— Если бы он меня прислал, я бы разговоры не разговаривал, — ответил парень. В его глазах мелькнула холодная, безрадостная усмешка. — Покрался бы сзади и дубиной по голове…

— А ведь он, ваш этот ведун, мне понравился, — съязвила Крада. — Борода окладистая. Какое разочарование!

— Боговед после вашего ухода затворился в избе, окна завесил. Ждёт, чья очередь следующая. А я пришёл сам.

Он сделал ещё шаг. Не угрожающе, а как будто ему тяжело стоять на месте. Крада разглядела его получше: рубаха когда-то была добротной, но теперь висела на нём мешком, на локте — аккуратная, но небрежная заплата. Руки — крупные, с узловатыми суставами, того, кто больше работает с травами и костями, чем с сохой. На запястье виднелся тонкий шрам, будто от ожога.

— Ну, — пожала плечами Крада, — тогда садись, если разговор будет. Угощения у нас нет, но хоть отогрейся. Сказать-то чего хочешь?

Парень помедлил, будто взвешивая каждое слово, потом осторожно опустился на корень рядом с ней. Пламя костра дрогнуло, отразившись в его глазах — теперь они казались не такими безжизненными, в них заиграли янтарные блики.

— Про тётку свою хочу… Про Ярину.

Крада уставилась на него. В свете огня грубое лицо парня смягчилось: тени под глазами растворились в рыжих отблесках, а резкие черты стали почти детскими. Он смутно напомнил ей Варьку — той же угловатой, неловкой преданностью, которая прячется за напускной суровостью. И что‑то в груди у неё мягко и болезненно сжалось.

— Ты слышала, — утвердительно кивнул вечерний гость. Его взгляд не был вопросительным. Он знал. — Тень сегодня… Не могла не слышать. Вся селитьба слышала.

— Имя, которой кто-то тень обозвал?

Он кивнул:

— Эта тень… Тень Ярины, каждый узнал.

— Тётка твоя колдовка, что ли? — предположила Крада. Имя это упало в тишину на погосте, как камень в чёрную воду. Столько потусторонней жути плескалось в том шёпоте, которым его обронили, — будто не имя вовсе, а заклятье.

— Она не колдовка! — выпалил парень с такой внезапной силой, что сам отшатнулся от резкости собственного голоса. Пальцы сжались в кулаки. Он перевёл дыхание, сбавил тон — но сталь из голоса не ушла. Теперь она звучала глухо, но оттого не становилась мягче.

— Она ведовка была. Лучшая.

Ночной гость поднял на Краду глаза.

— Не кликала беду, отводила. Не портила, а чинила сломанное. — Голос сорвался, на миг став совсем мальчишеским, беззащитным. — А теперь… теперь её нет.

— Усопла? — предположила Крада, пытаясь судорожно прокрутить в голове всё, что случилось за этот невозможно длинный день.

— Не знаю, — сник он как-то сразу. Вся его внезапная твердость испарилась, и он снова стал просто уставшим, испуганным парнем. — Её из селитьбы по зиме выгнали. Для начала избили, а потом вышвырнули в поле. Больше её никто не видел. Она кости вправляла, кровь останавливала, от лихоманки травой поила. А Боговед… Боговед пришёл с учёными свитками, которые никто здесь прочесть не мог, да с блестящими безделушками на шнурках. Сулил защиту «от тёмных» за курицу или меру зерна. Ему тесно в селитьбе с такой, как Ярина, стало. Она лечила даром, а он хотел торговать страхом.

Парень замолчал, сглотнул, будто в горле пересохло. Крада молча протянула ему кожаный бурдюк с водой. Он благодарно кивнул, отпил, и голос его стал чуть ровнее:

— Я знаю, он народ принялся подговаривать, будто тётя моя чёрную беду кличет.

— Это как? — нахмурилась Крада.

— А вот так. Был у нас старик Кирсан, на печи доживал. Ярина его мазью от пролежней отхаживала, продлевала век. А Боговед куклу из её печки «нашёл», принёс ему. Такую, знаешь, особенную… Из глины, воска, обёрнутую в овчину. И волосы седые, настоящие, Кирсановы — где выдрал, старый хрыч, не спросишь. Принёс ему, сунул в дрожащие руки: «Держи, дедко, своё потустороннее подобие. Ярина душу твою в него перегнала, чтоб ты после смерти ей служил. Игла в сердце, чтобы больно не было, когда душу выдёргивает, твой седой волос — ниточка, за которую тянуть. Она не лечила, а силу по капле высасывала, для себя копила. А когда высосет досуха — куклу в печь, и твоя очередь на той стороне Нетечи служить ей начнётся».

Племянник Ярины сглотнул, его лицо исказила гримаса.

— И ведь Кирсан поверил! Заорал, что она его в могилу свела. А на сходке Боговед этой куклой тряс: «Вот, — говорит, — доказательство. Она не ведовка, она — живодёрка душ».

— А что ваш народ пришлому чужаку скорее поверил, чем той, с кем бок о бок всю жизнь жил?

— Страх сильнее памяти. А Боговед тем, кто ещё сомневался, сулил кто защиту, кто выгоду, кто отпущение грехов. Всем нашлось. Он хитёр, как лис, — вздохнул парень. Возмущение и жажда справедливости в нём поднималось и опускалось волнами. Он словно дышал своей обидой. — Нашёл у каждого слабину. Грех, страх, жадность — у кого что. Доне пообещал защиту от сглаза, тот всё на сторону заглядывался, боялся, как бы жена не прокляла. Лишке — безнаказанность за ворованный лес с общей делянки. Селисе — отпущение грехов за те грехи, что она другим помогала творить… дитей в чреве изводила, привороты. Горьке платил за сплетни. Он и так язык без костей имел, а за монету и родную мать готов был продать.

— Стоп! — Крада даже привстала. — Я слышала эти имена. Это же те, кто…

— Миряки, — кивнул племянник Ярины. — Те, что миряками стали. Доня, Лишка, Селиса. Теперь — Горька. Мрут как мухи, один за другим, в том же порядке, в каком на сходке против тётки голосили.

— Похоже на месть, — покачала головой Крада.

— На расплату, — поправил парень. — Ярина взглядом и болезнь видела, и грех на душе. За это её Боговед и невзлюбил. Говорил, от тёмных. А люди… — Он горько усмехнулся. — Люди любят, когда им грехи прощают, а не тычут в них носом. Особенно если за прощение ещё и монету сулят.

— То есть тётка твоя мор на селитьбу, как ты говоришь, «в расплату» наслала, и пока всех, кто её гнал, не изведёт, не успокоится? — Крада присвистнула.

— Не знаю, — покачал головой парень. — Я только сейчас, когда тень увидел, решил найти её. Не вся селитьба с Боговедом заодно, есть и те, которые хотят Ярине доброе имя вернуть. Им-то за что страдать?

— Понимаю, — кивнула Крада. — Решение верное, так я тебе скажу. Вот только никак не пойму, за мной-то ты чего гнался?

Парень посмотрел на нее, в его усталых глазах камнем лежала тяжелая решимость.

— Я видел, как ты с Боговедом говорила. Ты его не боишься, а все остальные от страха дрожат.

— И ты тоже? — догадалась Крада. Не зло, с пониманием спросила.

Он кивнул.

— Я… Я ее любил. Она мне, маленькому, от кашля траву заваривала, пряники пекла. Имя дала: Травень. А я издалека смотрел, как её в одной сорочке по снегу окровавленную волокут. И не подошёл… Они б и меня пришили.

— Ладно, — сказала Крада, — мы выяснили, что ты, Травень, трус распоследний, а я не боюсь Боговеда. И что с того?

— А с того… Горька-миряк, когда ты мимо проходила, крикнул такое, что побледнела вся, а птица твоя в комок сжалась.

— На то он и миряк, чтобы кричать что попало, — холодно сказала Крада. — Я мимо шла. Впервые вашу дыру вижу.

— Ага, мимо, — парень усмехнулся, но усмешка была кривой, безрадостной. — Все видели: ты аж подпрыгнула, будто тебя ножом под ребро ткнули. Значит, не просто так, а связь какая-то есть. И тенью она впервые мелькнула, как ты появилась…

— Ну и чего ты от меня хочешь? — Крада всё никак не могла понять.

— Три месяца я её ищу. Облазил все леса, все овраги к реке. Ни следа, ни костей, ни тряпья. Словно сквозь землю провалилась.

— В общем, — догадалась Крада, — ты хочешь, чтобы я у миряка выпытала, откуда тёткина тень в нём заблудилась? С чего ты взял, что я на такую глупость соглашусь?

Он полез за пазуху.

— Я не просто так. Я могу заплатить.

Вытащил маленький, засаленный, туго набитый кожаный мешочек и бросил его на землю между ними. Раздался сухой, звонкий стук металла о металл. В свете костра кожа поблёскивала, словно покрытая тонким слоем воска, а завязки потемнели от времени и пота.

— Все, кто перед Яриной виноват, для тебя собрали. Сколько успели, сколько смогли, но всё твоё.

— Откупиться вздумали? — мешочек Краде очень нравился. Он был такой… пузатенький.

И звон перекатывался густым, сытым. Не пустой медяк, а серьёзная сумма. Крада за время своих странствий основательно поиздержалась. А здесь… «На всё про всё», — мелькнуло у неё в голове. На еду, на ночлег, на взятку, если придётся. Или на дорогу обратно в Ритину ягушку, если эта затея с Гусь-камнем провалится.

— Да говорю же, найти и вернуть. Боговед, чтобы мор остановить, сейчас на любые условия пойдёт. Очень уж ему не хочется миряком подохнуть.

Крада потянулась, подняла мешочек. Он, как и ожидалось, приятно оттягивал руку. Она взвесила его на ладони, потом взглянула на Волега. Кречет тоже перевел взгляд со взятки на парня и медленно кивнул один раз. Берём.

— Ладно, Травень, — сказала она, засовывая мешочек за пазуху. — Покупаешь моё умение слушать что людей, что нелюдей. И моё нежелание видеть твоего ведуна в новом медовом гробу. Хотя, — она прищурилась, — вид был бы занятный. Борода в меду… В общем, договорились.