Глава 5 · Дядюшка сыт, так и племянник кости гложет

Мороз ударил в лицо, будто по щекам хлопнули с размаху мокрым полотенцем. Лесь замер у крыльца, упёршись кулаками в бока, и его спина была напряжена, как тетива. Дыхание вырывалось клубами пара, неровно, сердито.

Крада вышла следом, прикрывая дверь. Тишина после бабкиного рассказа звенела в ушах.

— Ну и? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Весело было слушать?

— Не очень, — сухо ответила Крада. — По мне, лучше бы это Морок, иначе понятия не имею, что делать.

— А я вот думаю, — Лесь резко обернулся. Ввалившиеся внезапно глаза горели злостью, но не только на Краду. Парень злился, потому что боялся, а она просто рядом оказалась. — Не брешет ли бабка? Раньше-то она об этом не говорила, о девушке не рассказывала. Не придумала ли специально тебе сказку пострашнее?

— Для чего?

— Чтобы напугалась и убралась отсюда! — Резкий крик сменился усталостью, но не той, что от мыщ, а душевной, сердце терзающей. — Вот же… Эта история… Её теперь не выкинешь из головы. Про Разума, про… про то, что у проруби делали.

Лесь отвернулся, с силой провёл рукой по лицу, будто стирал налипшую грязь.

— Зачем она это рассказала? — прошептал он уже скорее сам себе. — Раньше хоть можно было делать вид, что просто зима лютая. А теперь… «Салфеточкой прикрыл». Как с этим жить-то? В каждой избе лихо подозревать?

— Может, для того и рассказала, — пояснила Крада, — чтобы не делали вид, а кто-нибудь начал искать причину, пока не стало как тогда.

Лесь фыркнул, но уже без злости. С отчаянием.

— Искать кого? Может, меня? — Он горько усмехнулся. — Брат на границе пропал, а вдруг я его продал, а теперь молчу? Так, что ли, искать? Каждого допрашивать?

— Нет, — покачала головой Крада. — Замечать того, кому больше всех страшно. Твоя бабка сказала, холод находит таких первыми.

Они помолчали. Где-то за деревней каркнула ворона. Звук был сухой, ледяной.

— И что? — спросил Лесь уже просто устало. — Пойдём по избам, в глаза смотреть, кто побледнее?

— Начнём с того, кто уже потерял, — сказала Крада. — Твоей же подружки. Её пса первым холод взял, так? Или вторым? Может, неспроста.

Лесь нахмурился, что-то быстро соображая.

— Таську? — переспросил он, и в его голосе прозвучало сомнение. — Да она… Она просто девка. Сиротой росла. Какая у неё тайна?

— А может, тайна не её, а рядом с ней, — настаивала Крада. — Не потому что она виновата, пёс погиб, а Тася ближе всего стоит к тому, о чём все молчат. О ком в Бухтелках шепчутся, но сразу замолкают, как только он появится?

— Знаешь, — сказал Лесь, глядя прямо в глаза. — Я не буду ходить по избам, пытая, какие у кого срамные секреты. Это ты тут чужая, сегодня сказки бабкины слушаешь, а завтра — поминай как звали. Как та самая… Ненаша. Ты нашу беду просто обойти сможешь, и обо всем забудешь, только дым из труб Бухтелок скроется за косогором.

У Крады опять заныло сердце при упоминании о странной девушке. Словно та, как и княгиня Мстислава, мама, которую Крада никогда не видела, проглотила осеннюю стыть. Темную сущность, высасывающую всю память из несчастного человека, глотнувшего погибели со свежим лесным воздухом. Очень уж похоже было.

— Может, притопишь меня в проруби, как Ненашу? — прищурилась, не удержавшись, Крада. — У вас же тут, я погляжу, разговор короткий.

— Не придётся, — сказал он тихо. — Холод сам разберётся. Он своих найдёт. А ты… Ты даже этому холоду не своя. Пришла, увидела замёрзшего пса, и тебе интересно. А для нас это жизнь. Гнилая, кривая, но наша, и мы её как-то живём. Как умеем — молчанием, ложью, сплетнями, поступками погаными, но живём. А ты своим интересом можешь всё это обрушить. Потом уйдешь, а нам оставаться пусть и без лёдволков, но с поднятыми со дна тайнами. Не знаю, что и хуже.

Лесь развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. И он, шиш побери, в чем-то прав. Крада чужая, и её правое дело могло оказаться ядом для тех, кого вроде бы хотела спасти. Она тяжело вздохнула, потому что лезть не в свое дело было ей далеко не впервой. О чем тут же напомнил Волег, спикировавший откуда-то на ее плечо. Крада пошатнулась от неожиданности, но на ногах устояла, так быстро тело за это время приспособилось к внезапности и тяжести кречета.

Когти впились в толстую ткань её епанечки, ощутимо, но не больно — привычно. Она машинально провела пальцем по его пёстрой грудке. Кречет лишь глухо клекотнул, будто и вправду прочитал её мысли, и клювом поправил сбившееся перо на крыле.

— Молчи, ладно, — на всякий случай предупредила она Волега, который явно всё слышал.

Конечно, кречет промолчал. Только наклонил голову, сверкнув желтым глазом.

— Вот что они себе думают, — первой безмолвие нарушила, без всякого сомнения, Крада. Она вообще долго язык за зубами держать не могла, особенно когда распирало так, как сейчас. — Случилось что-то, важное ведь случилось, а память об этом хранит одна бабка во всей селитьбе, и ее, честно говоря, кажется, больше волнует, насколько красивой она попадёт в царство кощее…

Крада фыркнула.

— Волосы красит… А что на самом деле случилось, а что она придумала — поди разбери. И никого, кто бы мог кощевать, а потом распутывать ведания, во всей округе днём с огнём не найдёшь. Да что там, у нас в Капи, говорят, последний кощун умер лет пятьдесят назад. А ты, Волег…

Она остановилась, покачала укоризненно головой:

— Рита сказала, родился финистом небывалой силы, кощуном, а ведь даже грамоте учиться не стал. А сколько полезного мог бы людям принести… Чтобы не бабки с гребнями сквозь дырявую память события и их значения просеивали, а те, кто и в самом деле знает, умеет и…

Волег недовольно сорвался в небо, не нравились ему нравоучения Крады, хоть и права она была. А может, не нравились, потому что права. Далеко не улетел, кружил светлым камешком, но ближе не спускался. Не хотел Волег правду истинную про себя слушать.

Двор был пуст и тих в послеобеденной серой мгле. Света почти не прибавилось с утра. Дым из трубы вился лениво. Крада уже потянулась к скобе, как нога наткнулась на что-то твёрдое и неправильной формы, лежащее прямо на нижней ступеньке крыльца.

Девушка нахмурилась, отступила на шаг, присмотрелась.

— Вот тебе и на, — сказала она тихо, без особого удивления. — И тебя прихватило.

Это была ворона. Большая, с чёрными перьями, которые в тусклом свете отливали синевой. Она лежала на боку: крыло неестественно вывернуто, клюв приоткрыт. И вся — от гладкой макушки до когтей — была покрыта ровным, блестящим слоем прозрачного льда. Не инеем, а именно льдом, будто её окунули в воду и вынули на трескучем морозе. Глаза, чёрные, остекленевшие, смотрели куда-то мимо Крады, в пустоту за забором.

Из дома тянуло жарёнкой: золотистыми ломтиками картохи, плавающими в жёлтом масле. Слышались теплые, неторопливые голоса — по-доброму бурчащий Людвы и больше по привычке огрызающийся Варькин. Мирно вечерело, хотя было совсем не поздно, но день становился всё короче. Сумерки окутывали ватным снегом и дымкой, что вились изо труб. Пусть этот вечер будет тихим.

Над головой резко и тревожно захлопали крылья. Волег сел на забор, вытянул шею к ледяной птице, раскрыл клюв и издал негромкий, хриплый звук — не клёкот, а скорее предостерегающее шипение. Перья на загривке приподнялись.

— Знаю, — прошептала Крада. — Не своё. Чужой холод. И не волки, так? Как волки, пусть даже и волшебные, птиц в небе на лету морозят? Про крылья-то бабка Леся не говорила. А кто тогда с птицами-то так…

Кречет резко дёрнул головой, его жёлтый глаз поймал её взгляд и на миг замер, будто проверяя, поняла ли она. Потом недовольно взлетел обратно на крышу, но теперь сидел не расслабленно, а словно страж, оглядывая двор и лес за забором. Его жёлтый глаз смотрел на ледышку в её руках, будто спрашивал: «И что теперь?»

— Что, что, — отозвалась Крада, окидывая взглядом двор. — Уберём, а то Людва сейчас выйдет, и наступит нам вместо ужина балаган с причитаниями. А я жареной картохи сто лет не ела. Пусть еще хоть один вечер будет тихим, а?

Она оглянулась и наклонилась, осторожно приподняв ледяную птицу за крыло. Прикосновение было таким, будто она схватила сосульку — холод прожигал рукавицу и впивался в пальцы. Ворона оказалась неожиданно тяжёлой для своего размера, будто внутри тоже был сплошной лёд.

Взгляд упал на покосившуюся дровницу у дальней стены забора. Под ней намело сугробов, только узкая натоптанная тропиночка серела в их нетронутой белизне. Идеально.

Держа ледяной комок чуть на отлете за спекшееся смертельным инеем крыло, Крада быстро пересекла двор. Ноги проваливались в снег по колено. Под низким навесом дровяницы девушка выкопала ямку в дальнем углу под самыми трухлявыми поленьями, положила в нее несчастную птицу. Старательно разровняла снег.

Выпрямилась, посмотрела на дверь избы. Оттуда доносился приглушённый стук — Людва, видимо, все еще возилась у печи.

Крада стряхнула с рукавов снег и пошла к дому. Пальцы под рукавицей всё ещё ныли от ледяного ожога.

— Никак ладонь отморозила? — Людва с порога заметила, что Крада потирает кисть, непроизвольно морщась. — Небось, рукавицу надолго сняла?

— Ага, — шмыгнула она носом. — В снежки играли с Лесем.

— Чего⁈ — из-за печки высунулся любопытный нос Варьки. — Вы же взрослые…

Он фыркнул почти негодующе.

— Это была не игра, а война, — уточнила Крада. — Выясняли, кто кому чего должен.

— И кто же? — не унимался Варька.

— Никто, — Крада повесила епаченьку на гвоздь. — Остались при своих. Только вот руки, похоже, проиграла. У вас тут, — демонстративно повела носом, — пахнет так, что с ног сшибает.

Людва засмеялась, поставила на стол глиняную глубокую миску с расписными, чуть кривобокими петухами. Горкой дымилась картоха, щедро приправленная кольцами зажаристого лука. С морозца-то вот это всё — самое то. Хорошо, что решила про ворону не рассказывать.

— Посуда у вас тут интересная, — Крада вонзила ложку в самую середину горки. — Кто расписывает?

— Батя, — рассеянно сказал Варька, тоже устремив свою ложку в жаренку. — Когда еще…

И тут же осекся, насупился.

— Вернется он, — сказала твердо Людва, прерывая вдруг упавшее напряжение.

— А говорят… — буркнул Варька.

— Вот вернется, тогда и посмотрим, кто что говорил, — хозяйка отвернулась, уставилась в черное окно, расцвеченное морозными узорами.

— Ага, — уже довольно шмыгнул носом Варька. — Вернется и всем сплетникам покажет.

Крада съела первую ложку так быстро, что обожглась, и смущённо зашипела, пытаясь охладить дыхание.

— Не торопись, — усмехнулась Людва, но в голосе её звучало одобрение. — Всем хватит.

— А у вас, откуда вы там… там, где вы жили, — начал Варька, тщательно подбирая слова, — картоху так же жарят? С луком?

— Варька! — голос Людвы прозвучал щелчком кнута. — Ешь да не разговаривай. Неучтиво гостя допрашивать. Чего вынюхиваешь, как пес тайгу?

Наступило короткое, неловкое молчание. Зазвенели ложки о глиняные края мисок.

— А батя ваш… — продолжила Крада. И в самом деле, что случилось с отцом Варьки?

— По прошлой зиме поехал за дровами и не вернулся, — пояснила Людва. — Сани его нашли, но вокруг ни крови, ни чего еще. Ежели бы зверь какой или разбойники, то кровь бы была, или сани угнали. А так…

— И где же…

— Мало ли, — оборвала Людва Краду. — У мужчин всякие бывают обстоятельства. Дела какие. Не слушай никого, — повернулась она к Варьке. — Батька твой — солдат, войну прошел, в ратном бою никто его не победил, чего бы ему в мирной деревне пропадать почём зря?

Доедали уже молча, каждый думал о своём. А Крада так столько всего пыталась разложить по полочкам в голове, что к концу ужина просто выдохлась. Заснула она сразу, как привалилась к стенке на своей лавке, но сон был чуткий и беспокойный.

Разбудил её не свет и не шум, а ощущение пристального взгляда. Открыла глаза — над ней стояла Людва, уперев руки в бока.

— Ну что, красавица, — сказала хозяйка без всяких предисловий. — Отсыпаться с дороги закончили? Пора делом заняться.

Крада, ещё не вполне придя в себя, попыталась что-то промычать, но Людва уже развернулась и пошла к столу, бросив через плечо:

— Вставай да мойся. Хлеб ставить будем.

Так и началось утро с того, чего Крада при первой же возможности избегала.

Людва, узнав, что Крада к своим семнадцати годам в хозяйстве не больно искушена, охала, ахала и даже неприкрыто осуждала. Но осуждением того порядка, который тут же направлялся в горячее желание научить, вразумить и пристроить. Видимо, гостьей быть уже время вышло, пора вписываться в деревенский быт. И то правда, плату за постой Крада внесла, но тут не виталище, чтобы с тебя управники делами пылинки сдували.

Именно так Крада оказалась у широкого дубового стола, зажатая между горячей печью и Людвой, которая совала ей в руки решето с мукой.

— Просеивай, касатка, не ленись, — наставляла хозяйка, сама раскатывая тесто так лихо, что тотчас же взбивала вокруг себя целое облако мучной пыли. — Воздуху пирогу подбавим, чтоб пышный был, не как пустельские опорки.

— Чего? — не поняла Крада.

— Да деревня у нас по соседству — Пустелька называется, там с тестом всегда была просто беда. Если не хочешь пустельской бабой безрукой прослыть, учись, давай, пока есть у кого.

Крада хоть и досадуя внутри, но послушно взяла решето. Тонкая струйка посыпалась на доску, образуя аккуратный холмик, больше похожий на заснеженную курганную вершину, чем на основу для пирога.

— У тебя, девка, точно руки не для этой работы, — констатировала Людва, глядя на её запачканные мукой пальцы. — Сказывай, чем дома-то занималась? Пряла? Ткала?

Крада задумалась на секунду. Не стоит говорить в Приграничье, что она бывшая жрица Капи, с позором выставленная из храма. А как по другому объяснить, с какой стати в селитьбе с неё пылинки сдували, готовя к требе, жертвенному служению?

— Ходила много, — честно сказала она, сдувая с кончика носа белую пыль. — По лесам. Смотрела.

Людва фыркнула, словно это было не занятие, а баловство.

— Ну, смотреть мы все мастера. А пирог за нас никто не испечёт. Дальше, красавица, учись: яблочко бери, да не так, эх ты!

Крада сжала яблоко, и тонкая кожица тут же лопнула, брызнув соком.

— Ты его ласково, — вздохнула Людва, забирая плод и показывая плавные, точные движения ножа. — Оно же живое, сок в нём — душа. Ты его с любовью, а не как врага на плахе.

Это было ново. Крада знала, что всё живое имеет душу-дыханье, но чтобы к яблоку с любовью… Она попробовала снова, стараясь повторять плавные движения Людвы. Получалось криво, ломтики выходили то толщиной в палец, то тонкие, почти прозрачные. Но Людва кивала одобрительно.

— Вот, вот, уже лучше. Чай, не боги горшки обжигают.

Терпкая сладость яблок, смешавшись с душистым дымком печной жаренины и ароматом сдобного теста, заполнила избу тёплым, съедобным облаком. Когда пирог, уже щедро смазанный желтком и посыпанный сахарным песком, отправился в жаркую печную пасть, Людва вытерла руки о фартук и с удовлетворением оглядела работу.

— Ничего, сноровка придёт. Главное — начало. А то что ж это за баба такая, ежели пирога испечь не может? — она бросила на Краду оценивающий взгляд, в котором вдруг проглянула не только суровая практичность, но и смутное понимание. — Ты уж не обижайся. У каждого своя стёжка в жизни. Кому — яблоки чистить, а кому… — она махнула рукой в сторону окна, за которым лежал снежный, безмолвный лес, — … ходить, смотреть.

Крада хотела что-то ответить, но в этот миг дверь в сени с треском распахнулась, впустив вихрь ледяного воздуха. На порог, запыхавшись, влетел Варька. Лицо его горело от быстрого бега и возбуждения, глаза блестели.

— Мам! Там у колодца! — выпалил он, даже не поздоровавшись. — Вся деревня сбежалась! Вода чёрная пошла!

Людва замерла с тряпкой в руке. Её хозяйственная деловитость мгновенно испарилась, сменившись такой же животной тревогой.

— Чего выдумываешь? Как чёрная? — резко спросила она.

— Не выдумываю! Все уже там! Весь сход! — Варька топнул ногой. — Идёт снизу, из самой глубины, чёрная, густая, и… и воняет!

— Чем воняет? — спросила Крада, вставая.

Первым делом она обрадовалась, что какой-то непорядок позволит ей улизнуть от ненавистного занятия, но постепенно здравый смысл начинал пробиваться сквозь детские радостные отмазки. Колодец с чистой водой. Единственный в деревне, насколько она успела узнать.

Варька оживился ещё больше, получив нового слушателя.

— Затхлостью! Как в заброшенном погребе! А мужики баграми щупают — говорят, лёд внутри синий, а под ним эта жижа! Бабы орут, что конец света! — Он тараторил почти с восторгом, как будто речь шла о захватывающем представлении. — Как на той старой проруби, где когда-то нечисть топили.

— Цыц! — рявкнула Людва, но было поздно. Слова уже вылетели.

Она стояла, сжав кулаки, глядя в окно. Лицо её стало не просто строгим, а отстранённым, будто она видела не снег во дворе, а что-то другое.

— Идём, — коротко бросила Людва Краде, уже натягивая свой тулуп. — И ты, — кивнула Варьке, но без обычной материнской резкости. — Пойдём. Там… Там теперь всем идти надо.