Глава 6 · Где вода, там и беда

Мороз стоял ровный, без злобы, и от этого казался ещё крепче: дыхание не рвалось, а ложилось перед лицом плотным облаком, и звуки глохли, словно кто-то кутал их в вату.

Лёд взялся за ночь толстый, непрозрачный, с мутными наплывами по краям. Под ним что-то жило — это чувствовалось не мёртвой тишиной, а тяжёлым ожиданием затаившегося зверя.

Из чёрной пасти колодца поднимали не воду. Поднимали саму зиму, густую, сизую, отдающую на ладонях липким холодом даже сквозь рукавицы. Багры входили с хрустом, и каждый удар в ладони отдавался не болью, а глухой усталостью.

Крада встала в цепь, не спрашивая. Выбрала самое тяжёлое место около заледеневшей ямы, куда вываливали добытое. От неё требовалось одно: принимать ведро, тащить, освобождать и подавать назад. Казалось бы, пустое. Но после пятого ведра руки гудели, а после десятого отваливалась спина.

Несмотря на общее напряжение, Крада чувствовала на себе взгляды — не враждебные, а оценивающие, любопытные. Кто-то из парней ухмыльнулся, увидев, как она поскальзывается на обледенелом насте, но смешок тут же заглох под тяжёлым взглядом старшей женщины.

Через час пальцы начали неметь и колоться, будто в рукавицы насыпали иголок. Крада пыталась согревать их дыханием, засовывая кулаки под мышку, но пар тут же оседал инеем на сырой шерсти, лишь добавляя влажного холода.

— Ты бы передохнула, сменилась, — пробормотала, проходя мимо, тётка в огромном цветастом платке. В её голосе слышалась не столько забота, сколько практичный совет хозяйки, берегущей рабочие руки. — Негоже так рвать жилы. С непривычки завтра ни рук, ни ног не почувствуешь.

— Я как все, — коротко ответила Крада, лишь на миг прервавшись, чтобы растереть ладони.

Дальше работали молча. Только скрежет багров о камень да тяжёлое дыхание. Женщины менялись, подростки кряхтели, мужики внизу, в колодце, орали иногда: «Тащи!» или «Обрыв!», и тогда все замирали, слушая, как где-то в глубине льдина срывается и падает обратно в темноту. Парни по очереди, сменяясь, лезли в черную бездну.

Лесь вылез на свет около полудня. Лицо серое, ресницы в сосульках. Он посмотрел на работу цепки — увидел Краду мельком, и глаза его сузились. Прошёл мимо, сел прямо на снег, стал растирать руки, которые не гнулись в пальцах.

Крада поймала паузу, когда ведро зацепилось за край сруба. Схватила чугунок с теплым взваром у костра, поднесла ему. Лесь взял, не глядя, выпил залпом, отдал назад.

— Спасибо, — сказал он в пространство, но не ей.

— Не за что. Как там?

— Как в гробу. Только холоднее. — Он поднял на неё глаза. — Вода стоит черная. Поняла? Как стена. И за этой стеной что-то есть.

Говорил тихо, но с такой спрессованной злостью, что слова вязались в воздухе тяжёлыми узлами.

— Может, грунтовые воды ушли? — пробовала она по-деловому.

— Не воды это уже, — отрезал он и встал, будто его подбросило пружиной. — Слизь какая-то.

Он снова отправился вниз, сменив парня, который вылез, весь трясясь. Крада вернулась на своё место. В следующем ведре, которое она приняла, и в самом деле лёд был не кусками, не крошкой, а сплошной дрожащей массой, как холодец. И тёплым. От него шёл сладковатый, тошнотворный запах.

Крада едва удержала, чтоб не выронить. Мужик, который подавал, увидел её лицо и буркнул, отводя взгляд:

— Ил. Со дна. Выбрасывай давай, не гляди.

Она наклонила ведро, промахнулась мимо ямы. Масса шлёпнулась рядом не с привычным звонким хрустом, а с глухим чавкающим звуком. И будто ожила — медленно, нехотя расползлась, втянулась в снег, оставив после себя не просто тёмное, а жирно блестящее пятно, от которого тут же потянуло той же сладковатой тошнотой.

Лесь в тот день вылез ещё раз, когда солнце уже садилось, окрашивая снег в грязно-розовый цвет. Он шёл прямо на Краду, пошатываясь от усталости. Остановился так близко, что она почувствовала холод, идущий от его тулупа.

— Ты ведро с месивом принимала?

— Принимала.

— Чувствовала?

— Чувствовала.

Он кивнул, будто поставил галочку в каком-то своём мрачном списке.

— И что думаешь?

— Думаю, что тебе нужно смениться.

— Оно там внизу нарастает быстрее, чем мы сверху долбим. — В его голосе послышалось отчаяние. — Как рана, которая гноится.

Лесь повернулся, чтобы опять уйти, но она не удержалась:

— А что, если не долбить?

Он обернулся.

— Как?

— Не знаю. Ну там… Высушить или выжечь.

— Выжечь колодец? — Он усмехнулся. — А воду потом из воздуха пить будем? Нет. Это надо выскрести дочиста, до самого дна. Найти причину и уже её… Высушить или выжечь.

Мороз, что стоял ровно и без злобы, к вечеру сгустился. Работа встала. Багры и пешни лежали на снегу, как оружие после боя. Люди столпились кучками, негромко переговаривались. Парни, что лазали вниз, сидели на корточках, курили, и руки у них тряслись не от холода. Вода не поддавалась. Вернее, поддавалась — кусками сизого, тёплого месива, от которого тошнило. И каждый вырубленный кусок нарастал снова, будто рана.

Лесь стоял у сруба, спиной ко всем, смотрел в черноту колодца. Крада понимала: он бился не со льдом, а с чем-то, что смеялось над его слабостью, и проигрывал.

В почти сумерках, что ползли с леса, вышла женщина — будто из самой синевы между елями. Тёмный, намокший по краю платок, поношенная безликая одежда. Вся высохшая, без возраста, лицо не старое и не молодое, стёртое, как плоский камень на дороге. Она шла прямо к колодцу, не оглядываясь. Народ расступился молча — не из почтения, а от неожиданности. Кто-то прошептал: «Велимира… Межмеженка… Совсем, знать, дело плохо, если она почуяла».

Женщина остановилась перед самым колодцем. Наклонилась, посмотрела вниз, пошевелила губами, будто пробуя на вкус воздух над водой. Затем обвела глазами толпу. Взгляд её скользнул по лицам женщин, тяжёлый, как эти ведра со студнем вместо воды.

— Вы принесли, что я просила? — сказала Велимира. Голос у неё был низкий, без выражения. — Кого память мёртвая ко дну тянет? Кто с собой носит то, что земле отдать надо?

Сначала никто не двинулся. Потом, будто против воли, шагнула вперёд Тася. За ней — молодая женщина в пушистой меховой шапке. Ещё одна, другая. Они вышли из толпы и встали полукругом у проруби.

Женщины, не глядя друг на друга, стали доставать из-за пазух, из карманов, из узелков — выцветшую ленту от девичьей косы, стёртый напёрсток, пуговицу с детской рубашонки. Ясноглазая незнакомая Краде женщина вытащила сухую, скрюченную ветку можжевельника, какую носят, когда ждут кого-то с дороги.

— Опускайте, — сказала Велимира. — По одной.

Тася опять подошла первая. В руке у неё была старая красная лента, тесьма, перевитая полустёршимися от времени узорами. Она прошептала в чёрный пролом слова, которые падали в него камнями:

— Не вода, а слеза. Не лёд, а память. Не мёртвое, а отпущенное.

Она разжала пальцы. Лоскут бесшумно нырнул в темноту и пропал. Следующая женщина опустила напёрсток, приговаривая то же самое, её голос дрожал.

Одна за другой они подходили, шептали и отпускали свой груз в воду. И с каждым разом воздух над колодцем менялся. Становился гуще, тяжелее, будто наполнялся незримым паром. Запах сладкой гнили отступал, сменяясь другим — горьким, как полынь и старая древесина. Запахом пустоты после горя.

Когда последняя женщина отшептала, Велимира вышла вперёд сама. У неё в руках не было ничего. Она просто протянула ладонь над прорубью, как будто проверяя жар.

— Возьми, земля, что держала, — сказала она громче, обращаясь не к небу, а вниз, в каменную кладку сруба. — Отпусти, вода, что сковало. Не нами начато… — она сделала паузу, в которой повисла вся сгустившаяся тяжесть, — … нами кончено.

Она отступила, кивнула стоящим поодаль мужикам. Те, молча, подали ей две деревянные колотушки — толстые чурбаки на рукоятях, какие используют, чтобы бить по льду, трамбовать снег.

Велимира взяла их, повернулась спиной к колодцу. И ударила одной колотушкой о другую.

Тупой и окончательный звук — как первая жменя кладбищенской земли о крышку гроба. Как щелчок замка.

Она ударила второй раз. И третий.

После третьего удара из глубины колодца донёсся звук. Не всплеск. Долгий, влажный вздох, будто огромные лёгкие где-то внизу выпустили воздух, который держали год. Велимира бросила колотушки в снег.

— Всё. На сегодня — всё. Утром посмотрите, порозовело ли кругом колодца. Если да, то треба принята.

Она повернулась и пошла прочь, туда, откуда пришла, не оглядываясь. Толпа молча расступилась, пропуская её. Ритуал закончился.

Люди стали расходиться, не глядя друг другу в глаза. Старик, сидевший на срубе весь день, словно страж, тяжело поднялся, отряхнул полы и, кряхтя, поплёл к деревне, оставляя за собой глубокий, неровный след. Его уход был сигналом — толпа окончательно распалась на отдельных, поникших людей.

Лесь догнал Краду у тропы.

— Сегодня вечером у Таси соберутся, — сказал он, не глядя. — Если захочешь.

— Захочу, — ответила Крада.

Он кивнул и пошёл прочь. Девушка посмотрела ему вслед, а затем кинулась догонять Людву и Варьку. Пристроила свой шаг к их, некоторое время шли молча. Когда изба показалась за поворотом, только тогда Крада спросила:

— Кто это была? Та, что с колотушками?

Людва шла, уставившись перед собой, и ответила не сразу:

— Велимира. Межмеженка наша.

Дымы из труб уже стлались по крышам, сливаясь с сумерками. Где-то вдалеке залаяла собака, но тут же смолкла, словно ей заткнули пасть.

— Межмеженка? — повторила Крада, будто пробуя слово на зуб.

— Та, что между мирами стоит, — пояснила Людва, и в её голосе не было ни почтения, ни страха, а только усталая привычка, как у человека, который раз за разом чинит прохудившуюся крышу. — Когда покойник за собой живого тянет — в сны, в хворь, в тоску — к ней идут. Она умеет кости перебирать. Живые от мёртвых отцеплять.

— Как это? — Крада нахмурилась. На Заставе и в Капи она никогда о таком не слышала. Ей представилось, как холодные пальцы Велимиры скользят по рёбрам невидимого скелета, щёлкают суставы, отделяя одно от другого, и девушка вздрогнула.

— А так, — пожала плечами Людва. — У кого покойник покойником лежит, а у кого… — она запнулась, будто нащупывала слово, — … как заноза сидит. В живое впивается. Кто по родителям тоскует, кто по детям… Наступает момент, когда нужно к Велимире идти.

Людва вздохнула, и пар от её дыхания отплыл в сторону, будто устав её слушать.

— И она помогает?

— Говорю ж, как получится. Не всякую занозу выковырнешь. Особенно если…

— Мам, а Велимира… Она тогда сказала, что… — Варька вдруг резко поднял голову.

Рот приоткрылся, глаза вспыхнули. Он явно собирался поведать что-то интересное, но Людва метнула в него короткий взгляд, и мальчик тут же сник, втянул голову в плечи, снова уставился под ноги.

— Шагай давай, не отставай! Руки совсем отмёрзли, я погляжу.

Варька вздрогнул и прибавил шагу, поравнялся с матерью. Его лицо в сумерках было бледным пятном.

— А как… — Крада запнулась, подбирая формулировку, — как понимают, что пора к ней идти?

Людва замедлила шаг, будто прислушиваясь к чему‑то за спиной — к шепоту ветра или к едва уловимому звону льда в колодце.

— Поверь, понимают. Как-то. Когда сны становятся тяжелее яви, — она говорила теперь монотонно, глядя куда-то поверх головы Крады, на тёмную линию леса, — запах родного человека везде чудится или начинаешь отвечать на вопросы, которых никто не задаёт. Голос меняется, взгляд туманится. Словно часть души уже ушла, тянется за ушедшим родным, а тело тут ещё болтается.

Она снова надела варежку, резко, с каким-то раздражением.

— Только те, кто слышит зов, сами освободиться не могут. Словно в петле. Родичи, когда видят, что человека покойник зацепил, Велимиру зовут. Иногда и связывать несчастного приходится, если момент пропустили, и в кости глубоко зашло. А лучше всего, не дожидаясь беды, сразу после похорон к ней бежать. Чтоб упредить.

Крада хотела спросить ещё — например, что происходит, если заноза так и остаётся в живом, — но слова застряли в горле. Какая-то недосказанность в тоне Людвы, в её сжатых губах, в том, как она оборвала, а потом избегала смотреть на Варьку, подсказывало: не договаривает хозяйка.

— А Велимира… — начала она, но Людва уже толкнула калитку, обрывая разговор.

— Всё, хватит. Дома поговорим.

За спиной остался след на снегу — три пары отпечатков, постепенно сливающихся в одну неровную линию. Где‑то вдали снова залаяла собака, на этот раз — долго и отчаянно.

Крада огляделась по сторонам, Волега нигде не было видно. На ветке старой рябины темнела неподвижная шишка, непонятно, как туда попавшая. «На охоте, должно быть», — мелькнуло у неё, и странное чувство лёгкой обиды смешалось с облегчением. Птице не место в человечьих разговорах о мёртвой воде и межмеженках. Чем больше времени проходило, тем чаще Волег исчезал, когда собиралась толпа. Сторонился людей, будто отрывался от того человеческого, чего все меньше оставалось в нём.

Нужно найти способ вернуть прежнего Волега, Крада сжала ладонь в кулак. Будь неладен этот Морок, заставивший их застрять в Бухтелках.

Пирог, который они с Людвой с таким старанием (и страданием Крады) готовили все утро, подсох, брошенный на столе. Хозяйка уже хлопотала у печи, её спина выражала молчаливое, усталое неодобрение всему на свете. Варька сидел на лавке, поджав ноги, и смотрел, как Крада берётся за нож.

— Не пропадать же добру, — объяснила девушка. — У Таси сегодня вечерка, там, поди, и съест кто.

— Молодые, — покачала головой Людва. — Они точно вечно голодные. И никакая мертвая вода им не указ, всё равно на свою вечерку соберутся, раз загодя решили.

Крада не поняла, хозяйка одобряла или осуждала. Голос у Людвы был непонятный, слишком уставший. Конечно, потягай ведра с утра до вечера.

— Я тоже хочу, — заявил Варька. — Только меня одного не примут, а вот если с тобой…

Он умоляюще посмотрел на Краду.

— Дома сиди, — отрезала Людва. — Ночь на дворе, куда тебе ко взрослым парням и девкам? Мал еще.

Крада развела руками, глядя на Варьку: мол, ничего сделать не могу. Завернула кусок подсохшего пирога в чистую тряпочку и вздохнула. Ни слова не сказала, но Людва каким-то непостижимым женским чутьём всё поняла:

— Надеть нечего?

Вся одежда Крады насквозь провонялась тяжелым болотным духом, застоявшейся водой, тошнотворной слизью. А другого у нее не было: в чем сбежала из княжеских хором, то и донашивала.

Людва вытерла руки о фартук и, не говоря ни слова, направилась к большому, почерневшему от времени сундуку у дальней стены. Крышка с тихим скрипом открыла тайник, пахнущий сушеной мятой и старым полотном.

— На, — хозяйка достала оттуда свёрток и протянула Краде. Это был сарафан. Не праздничный, но крепкий, из домотканого льна цвета спелой ржи, с вышитой по подолу скромной каймой — простыми красными крестиками. — Может, мало немного будет, я в девичество тонкой, как тростинка, была. Прикинь, подойдёт ли?

Сарафан казался просторным, а самое главное — чистым.

— Спасибо, — глаза Крады загорелись.

— Тут много чего из моего дозамужества, — Людва уловила блеск в глазах девушки. — Потом переберём, может, ещё что подойдёт. Думала, если дочь будет, ей оставлю. Но не судьба…

Она кивнула на Варьку, не сводившего завистливых глаз с Крады, собирающейся на грядущее приключение.

Когда Крада пошла с сарафаном в горницу за занавеску, в оконце раздался резкий, требовательный стук, будто кто-то колотил сухой веткой по слюде.

Все вздрогнули. Людва резко обернулась, Варька съёжился. Крада же, выглянув из-за занавески, вздохнула с облегчением. На ледяном карнизе, пригнувшись к самому стеклу, сидел Волег. Его золотистые глаза смотрели прямо в горницу с птичьим, не терпящим возражений вниманием.

— Ну вот, явился, — проворчала она, подходя к окну. — Где шлялся? Сытый?

Струя ледяного воздуха ворвалась в избу.

— И не вздумай подсматривать, — шепнула Крада влетевшему кречету. — А то как потом в глаза-то смотреть друг другу будем, когда ты человеком станешь?

Птица будто не поняла, но, встретив её твёрдый взгляд, нехотя перепорхнула на матицу под потолком, и только тогда Крада скрылась за занавеской. Послышалось быстрое шуршание ткани — она сбрасывала пропахшую болотом княжескую юбку. Через мгновение вышла уже в чистом, пахнущем сундуком и мятой платье, поправила на себе складки. Сарафан сидел чуть свободно, но вполне прилично.

— Всё, можно смотреть, — объявила. Кречет обернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на неё своим круглым, невыразительным взглядом. — Как я вам?

— Красавица, — довольно кивнула Людва, а Варька недоверчиво фыркнул.

Крада подозревала, что он не считает ее красавицей ни в сарафане, ни без него. Волег же уставился на нее желтыми глазами с неожиданной тоской.

Девушка накинула платок, запахнула поплотнее епанечку, взяла узелок.

— Ну, всё, я пошла.