Глава 7 · Высоко поднял, да снизу не подпер

В избе было тесно и жарко: печь натопили так, что окна запотели, а на полатях уже лежали шарфы, рукавицы, чьи-то полушубки, сваленные в одну кучу.

Сама Тася не веселилась, но и не гнала никого. Сидела у стола, крутила в пальцах щепку, иногда поглядывала на дверь — будто надеялась, что вот сейчас появится тот, кого она долго ждала. Наверное, этого так и не случилось, зато вошла Крада — стряхнула снег с плеч, огляделась и кивнула.

— Проходи, — сказала Тася. — Места немного, но тесно не будет.

— Тесно — не пусто, — отозвался кто-то с лавки.

Лесь сидел у стены, спиной к печи. Увидев Краду, он чуть заметно напрягся, потом тут же расслабился, будто нарочно.

— А глянь-ка, — протянул он. — И ведь правда пришла. Я думал, твоя птица тебя в гости одну не пускает.

— А я думала, ты только при свете дня храбр, — спокойно ответила Крада, снимая рукавицы.

Кто-то прыснул. Лесь усмехнулся, но взгляд у него стал цепкий. Крада села на край лавки, на колени к ней сразу запрыгнул полосатый кот с такой наглой рожей, что она тут же стала подозревать в нем котоборотня: ну не может у животины быть настолько язвительно-снисходительного прищура. Но на всякий случай гнать не стала, поглаживая, следила за Лесем, только что закончившим рассказывать байку про банника, который требовал в жертву не блины, а… мыло.

— И что, отдал? — фыркнула Тася, разливая по кружкам взвар с дымком.

— А как же, — с деланной серьезностью ответил Лесь. — Приходи ко мне в баню, сама увидишь, как он блестит…

А сам на Краду зыркнул: а ну она отреагирует?

— Ага, — покачала головой Тася. — К тебе? В баню? Сказки будешь рассказывать?

Все засмеялись. Крада улыбнулась уголком губ. Лесь тут же поймал этот взгляд.

— А ты, пришелица, веришь в домовых? Или у вас… откуда ты? Говоришь, свои духи водятся?

Вопрос был брошен с вызовом, но без злобы. Скорее с любопытством, замаскированным под привычную грубоватость.

— Духи везде одни, — спокойно ответила Крада. — Только имена разные. У меня домник постирушками всякими занимался. Лизун. Сноровистый, но слабенький. Жара в печку подкинет, пол помоет, а вот воды натаскать или дрова порубить — это моё занятие было.

— А род твой… — начал кто-то, да осекся. Понятно, что в самый Морок человек, у которого в семье всё в порядке, не будет по чужим углам смертельный холод пережидать.

Лесь перестал улыбаться. Он смотрел на Краду так, будто пытался разглядеть контуры той другой, далёкой жизни, из которой она явилась.

— Сейчас сирота я, — сказала, как отрезала. — Считайте, что во всем мире только я да кречет.

— Да ладно вам, чего пытаете? — как всегда, вступилась Тася.

И Лесь наклонился вперёд, упёрся локтями в колени:

— Ну что, — сказал он громче, — играть будем или языки чесать? Кто первый в «Ткань»? А то сидим, как пни на коровьем кладбище.

Со стола быстро смахнули крошки и кружки. Принесли старую, вытертую до блеска льняную скатерть и высыпали на неё из лоскутного мешочка «богатство» для игры. Предметы, выложенные в круг, были немыми свидетелями обыденной жизни: стёртый напёрсток, пуговица-«жук», колечко из медной проволоки, гвоздь, закрутка из бересты.

«Ткань» была местной игрой долгой ночи. Правила просты и коварны: все садятся в круг. Ведущий начинает историю — любую. Следующий должен её продолжить, но обязательно вплести в повествование новый предмет, который он вытаскивает из кучи и показывает всем — колечко, ножик, платок. История обрастала деталями, путалась, и нужно было не только запомнить всю цепочку предметов, но и сделать рассказ хоть сколько-нибудь связным. Проигрывал тот, кто терял нить или не мог придумать, как всунуть в сказку свой гребень или ржавый гвоздь.

Начала Тася. Её история была про девушку, которая пошла в лес по серебряные ягоды. Следом шёл рыжий и конопатый Сван, он показал всем закрутку из бересты и вплёл в сюжет хитрую ловушку на лешего. История покатилась дальше, обрастая ключами, разбитыми горшками, птичьими перьями. Воздух в избе сгустился, стал вязким от вымысла.

Когда очередь дошла до Крады, перед ней лежало запылённое веретёнце, маленькое, под детские ладошки. Предыдущий рассказчик, девчонка лет пятнадцати, загнала героиню в болото, к кикиморе.

Крада взяла веретёнце. Оно было холодным и неровным.

— И поняла тогда Малаша, — её голос прозвучал тихо, но чётко, заставив всех притихнуть, — что кикимора не злая. Она просто забыла, как выглядит солнце. И стала она сучить нить… не из пеньки, а из тумана. Для памяти, чтобы вспомнить дорогу домой. Но нить эта была хрупкой и рвалась от любого шороха.

Она покрутила веретёнце в пальцах. И странное дело — в жаркой избе на миг показалось, что от него и вправду тянется тончайшая, едва видимая струйка холода, оседая на тёплой скатерти призрачным инистым кругом. Кот на коленях насторожил уши, зашипел почти беззвучно и спрыгнул, отряхивая лапы, будто ступил в лужу.

Лесь, чья очередь была следующей, смотрел не на предмет, который ему передали — замусоленную деревянную ложку, — а на Краду. Его насмешливость куда-то испарилась.

— Память у ваших кикимор… — буркнул он. — Или ты не про кикимору?

— Ты думаешь, я про себя? — прищурилась Крада.

Лесь пожал плечами.

— Кто дорогу теряет, тот потом всё время ищет, к кому бы прибиться.

В избе даже печь как будто перестала потрескивать.

— Чего ты её всё время цепляешь? — проворчала Тася.

— Злой Лесь стал, — сказала девка с косой через плечо. — Не раньше, а вот с того года.

— Ага, — добавил другой. — Как будто всё время ждёшь, что тебе поперёк встанут.

Лесь хмыкнул, но не ответил.

— А ещё, — вдруг сказала Крада, не повышая голоса, — ты всегда первым лезешь туда, где и так тесно.

Кто-то усмехнулся, кто-то отвёл взгляд.

— Это ты сейчас что сказала? — спросил Лесь.

— То, что хотела, — пожала она плечами.

Он собирался огрызнуться, но осекся и вместо этого фыркнул:

— Гляди-ка, как хотела. И давно?

— С тех пор, как ты снегом кидаться начал, — отрезала она.

Кто-то расхохотался, напряжение спало. Лесь обратился к ложке в своей руке:

— А потом пришёл дядька с этой самой ложкой, да и съел всё болото вместе с кикиморой. Конец. Всё, Дрон, твоя очередь, выворачивайся.

Кто-то хлопнул в ладони, будто разрывая на клочья остатки сказки. История развалилась сразу, как только её объявили законченной: предметы лежали на столе, но уже никому не хотелось их трогать. В избе стало слишком жарко для слов. Воздух гудел от смеха, от перебранок, от чужих локтей и коленей. Скованность исчезла, ужас и усталость уходящего дня канули в дымке новых событий. И сейчас время было развлекаться.

— Хватит языками молоть, — сказала девка у печи, сползая с лавки. — Встанем, а то задницы примерзнут.

— Да она у тебя и так крепкая, что ледяная, — отозвались из угла.

Лавки заскрипели, кто-то наступил кому-то на ногу, кто-то ругнулся, но без злости. Народ поднялся, сбился в кучу — тесную, живую, шумную.

— В «цепь» давайте, — предложил кто-то. — Самое то, чтоб согреться.

Встали плечом к плечу, сцепили руки. Ладони были тёплые, чужие, влажные от взвара и смеха. Крада оказалась в середине, почувствовала, как слева чья-то ладонь сжала сильнее, чем нужно, а справа — дрогнула.

Против неё вышел Лесь. Он скинул полушубок, остался в грубой, залатанной на локтях рубахе. Мышцы на его предплечьях бугрились при свете лучины. Он окинул цепь взглядом, задержался на Краде на долю лишнего мгновения — и, будто нарочно, шагнул вперёд именно в её сторону. Запахло тёплым потом, дымом и чем-то острым, молодым — азартом и вызовом.

— Не удержишь, — сказал Лесь негромко, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк.

— Не беги, — ответила она так же тихо, чувствуя, как ладони соседей по цепи сжимаются чуть сильнее. Все замерли в предвкушении.

Он рванулся. Она устояла — не силой, а упрямством. Его ладонь соскользнула, он качнулся, потянул её за собой, и они оба рухнули на лавку, под общий гомон.

— Ох ты… — выдохнул он, слишком близко.

— Вставай, — сказала она. — Ты тяжёлый. Чего опять улёгся?

Он усмехнулся, но поднялся. И вдруг, сам не зная зачем, бросил:

— Ты всегда такая?

— Какая? — спросила она.

— Не знаю, — честно сказал он. — Поперёк.

И в этот момент дверь рвануло. Она вывернулась внутрь с оглушительным треском рвущейся древесины и льда. В проёме, осыпаясь снежной пылью, возник сгусток ярости и боли, словно само исчадие бури. В глазах, этих янтарных, слишком человеческих глазах, бушевала такая мука и такая ревность, что кровь стыла в жилах.

Волег ринулся низко, сбивая со скамейки глиняную посуду. Прямо на Леся.

Тася вскрикнула. Дрон отпрыгнул, опрокинув лавку. Лесь, застигнутый врасплох, вскинул руки. Когти впились в поднятую для защиты руку, с хрустом разрывая ткань рубахи и кожу под ней. Мощные крылья хлестнули его по лицу, слепя и оглушая. Это не было нападение хищника на добычу, а яростная, бессильная трёпка, полная отчаяния того, кто может выразить себя только когтями и клювом.

— Да что же это! — заорал кто-то.

— Отгоните!

Но никто не решался подойти к вихрю из перьев, боли и ярости.

Лесь закрылся руками, отшатнулся, упал на колено.

— Убери его! — крикнули опять.

Крада, побледнев, вскочила.

— Волег! — её голос, обычно такой сдержанный, прозвучал как хлопок бича. — Хватит!

Имя, вырвавшееся наружу, заставило птицу вздрогнуть. Она замерла, всё ещё вцепившись в руку Леся, и повернула голову. Взгляд её, полный человеческой муки, встретился со взглядом Крады. В нём был и укор, и мольба, и бесконечная усталость. Затем когти разжались. Волег, полоснув клювом по щеке Леся, отскочил на матицу под потолком, уселся, не сводя горящих глаз с парня.

Крада стояла, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Будто тонкая, ледяная игла вонзилась меж лопаток. Лесь медленно выпрямился, глядя то на кречета, то на Краду. На щеке сочилась кровью алая полоска, но в глазах был не страх, а медленное, холодное озарение. Он понял всё. Не детали, но суть.

— Так-так… — выдохнул, прижимая ладонь к разодранной коже. — Он… — Лесь замолчал.

Девушка подошла, отстранила его окровавленную руку.

— Да, — сказала она спокойно. — Он.

И в этом «он» было больше, чем объяснение.

Крада порвала подол дарённого сарафана, чтобы перевязать рану. Вытерла кровь на щеке, заставила скинуть рубаху. Лесь не сопротивлялся. Он смотрел, как её пальцы, уверенные и быстрые, касаются его кожи. Позволил ей затянуть узел, но не отпустил её руку сразу. В избе все молчали, смотрели то на кречета, то на этих двоих.

Волег всё ещё сидел под потолком, огромный, тёмный, сжимающий мир в когтях.

— Ну что ты, — сказала Крада негромко. — Не враг он нам.

Кречет не ответил. Только отвернулся — и это было хуже любого крика.

— Волег не всегда… — обратилась она к остальным, но запнулась.

— Ведет себя как сторожевой пес? — договорил Лесь. Он вдруг усмехнулся одними уголками губ. — Ты придержи его, а то если вторая рубаха у меня найдется, то лица запасного нет.

Он тронул кончиками пальцев уже переставшую кровить царапину.

Кто-то нервно засмеялся. Напряжение чуть спало, но не исчезло. Оно повисло в воздухе, как дым после выстрела.

Тася первая опомнилась. Она резко встряхнула головой, будто сбрасывая с себя морок, и хлопнула в ладоши — громко, по-хозяйски.

— Ну чего уставились? Игра кончилась. Всем по местам. Дрон, подними лавку. Ты, — она ткнула пальцем в младшего парнишку, — снеси-ка нам ещё дров. А то в избе, гляжу, не только играть, но и дышать скоро нечем будет.

Засуетились. Загремели упавшие кружки, заскрипела приподнятая лавка. Но краем глаза все поглядывали то на Краду, то на Леся, то в тень под потолком.

Крада помогла перевязать Лесю руку — он молча кивнул, избегая её взгляда, — собрала свою котомку и вышла, не прощаясь. Слова тут были лишними.

— Не иди за мной, — в сердцах кинула через плечо крылатой большой тени, скользящей по насту. — Я до завтра на тебя злая.

Изба Людвы встретила спящей темнотой и тяжёлым дыханием печи. Крада, скинув валенки, на ощупь пробралась к своему углу за занавеской. Сарафан теперь отдавал дымом и чужим потом. Она сбросила его, залезла под грубое шерстяное одеяло и уткнулась лицом в подушку, набитую сеном. Усталость накрыла её тяжёлой, тёплой волной. Мысли расплылись, превратившись в обрывки образов: золотистые глаза кречета, полные муки… кровь на щеке Леся… насмешливый взгляд Таси… веретёнце, холодное в пальцах…

Она уже проваливалась в глубокую чёрную яму сна, когда сквозь дремоту почувствовала движение. Кто-то осторожно, крадучись, забирался к ней на полати. Одеяло приподнялось, впустив струю холодного воздуха.

Крада инстинктивно дёрнулась, рука сама потянулась к кинжалу, всегда лежавшему под подушкой.

— Т-т-т-т… — послышалось рядом тихое. — Я эт-т-то.

В темноте, в двух вершках от её лица, блеснули два огромных, полных ужаса глаза. Варька.

— Ты чего? — шикнула Крада. — Я же и пришибить могла в темноте да с неожиды.

— Стр-р-р-рашно, — проклацал зубами Варька, залезая на печь. — В оккккно х-х-х-о-о-дит-т-т — смот-т-т-р-р-рит-т-т.

— Да кто же? — она дала мальчишке легкий подзатыльник, исключительно в целях лекарских, чтобы привести в чувство.

— Мо-о-о-ровки, — выдохнул он. — Я мамке не говорил, пусть о хорошем думает, но это они по прошлой зиме батю свели из дома и загуляли, а теперь за мной ходят.

— Что за моровки? — Крада пока мягко пыталась спихнуть мальчишку с полатей. Ей и одной тут спать было тесно.

— Перед морозом приходят из полыньи, девки снежные, — деловито объяснил Варька. — Я с тобой посплю, — он нырнул под одеяло и тут же принялся накручивать его на себя.

— Чего со мной? — лягнулась Крада. — К мамке иди.

— Так если ей скажу, она напужается.

— А я нет? — Крада пихнула Варьку так сильно, что он вылетел на пол, взвыл тихонько, но тут же осёкся.

Потёр ушибленный бок, показал девице кулак и полез обратно.

— Ты чужая, — как ни в чём не бывало объяснил, удобно располагаясь. — Тебе-то что?

— Вот тебе и здрасьте, — обиделась девица. — Раз чужая, так меня и пугать, значит, до потери живота можно?

— Знаешь, — серьёзно сказал Варька. — Мне кажется, не очень-то тебя напугаешь.

— Это тебе кажется, — вздохнула Крада. — Меня напугать ничего не стоит.

— И вон какой кречет у тебя есть!

— Волег-то? — Крада фыркнула. — Здоров он зайцев пугать.

— А говорят, на Леся кинулся, — сообщил Варька. — Вчера, когда вы поругались у места, где Зыра нашли…

Шиш перекочевой, да ведь не было там никого, откуда разговоры пошли? И это еще никто не знает о случившемся только что у Таси.

— А толку-то? — вздохнула Крада. — Ладно, оставайся, но если будешь одеяло к себе тягать, вылетишь у меня как миленький.

Варька боднул ее плечо в темноте, что должно было означать согласие, и затих. Его дыхание постепенно выровнялось, стало глубже. Холодные ноги отогрелись, и он перестал походить на дрожащего зайчонка, превратившись просто в тёплый, тяжёлый комок у неё под боком.

Крада лежала, глядя в потолочную тьму. Шорохи за окном стихли. Девки снежные, ветер ли…

Моровки… Крада о таких не слышала, в реке никого, кроме навок, никогда не наблюдала. Завтра она посмотрит, что там за полынья у них.

Мысли, липкие и усталые, цеплялись за обрывки дня: золотистый взгляд, полный муки, — алая царапина на скуле, — холодное веретёнце в пальцах. Они вертелись, как те снежинки за окном, не складываясь в картину. Только в тяжёлый, беспокойный ком в груди.

Варька всхлипнул во сне и прижался лбом к её плечу. Его дыхание было тёплым и ровным. Это маленькое, доверчивое тепло стало последней каплей. Напряжение, державшее её всю ночь, лопнуло. Сознание сползло в тёмную, бездонную яму, унося с собой и страх, и стыд, и вопросы. Сон накрыл её, как снежный сугроб — внезапно, тяжело и беззвучно.