Глава 8 · Беда не дуда, станешь дуть — слезы идут

Крада вышла из избы Людвы ещё затемно, когда небо на востоке занималось чуть светлее сажи. Хотелось, чтобы потише, чтобы никого на пути к реке не встретить.

Дорога, протоптанная за зиму, утопала в синих сугробах. Снег слепил даже в этом полумраке, отдавая холодным, мёртвым сиянием. Варька сказал, что полынья должна быть недалеко от ледянки, где ребятня, развлекаясь, весь снег вокруг истоптала.

Вот и ледянка — гладкий скат, уходящий с обрыва почти к самой реке. Около действительно утоптано, но никакой полыньи. Лёд лежал сплошным сизым щитом, даже ветра не было, чтобы позёмкой сдуть снег и обнажить обман.

Крада присела на корточки у самой кромки, где лёд встречался с сугробами. Провела рукавицей по поверхности, сгребла рыхлую снежную пыль. Под ней — твёрдая, пузырчатая гладь. Мёртвая. Крада вглядывалась в неё до рези в глазах, пока перед зрачками не поплыли противные, выжигающие слепые пятна. Она моргнула, отвела взгляд, снова посмотрела — и опять ничего. Лёд был нем, будто под ним ни глубины, ни течения.

Раздался резкий, тревожный звук — не крик, а сухое, предупреждающее щёлканье клюва. Знакомый сигнал. Крада отшатнулась от воды и обернулась. Чуть поодаль, на утоптанном снегу, стояла женщина. Не старая — но высохшая, словно из неё давно ушла вся влага, и осталась одна жила да кость. Огромный пуховый платок был наброшен так, что казался больше её самой, будто чужой, не по мерке. Лицо — тёмное, складчатое, с острыми скулами. Смотрела тётка на Краду прямо, как-то неодобрительно, но ничего не говорила. Только губы шептали что-то беззвучно, не плохое, опасности Крада от нее не чувствовала. Присмотревшись, поняла, что это та самая, вчерашняя, которая приносила требы у колодца. Только платок другой, вот сразу и не узнала.

Кречет поднялся выше, пошёл кругом — сначала широким, потом всё уже, парил над тёткой, словно сторожил или высматривал, как бы лучше кинуться камнем вниз.

— Прибери своего… крылатого, — тётка тоже заметила кречета.

— Он не кинется, если я не скажу, — ответила Крада, стараясь не думать о вчерашней выходке Волега.

В межмеженке чувствовалась какая-то сила. Опять же — не злая и не добрая. Какая-то.

Волег продолжал кружить, чуть наклоняясь на каждом витке, словно примеряясь: если что, то сразу…

— Вы со Славии идете, — сказала тетка. — В Чертолье или в Приграничье ваш дом?

— В сторону Крылатого, — кивнула Крада.

— Так там…

— Да знаю… Упырий князь всю деревню заломал. Нам чуть дальше.

— Упырий князь? — хмыкнула тётка. — Про такого не слышала. Но говорят, беда там случилась — деревня выгорела, большой пожар был.

— Пусть будет так, — кивнула Крада. Пожар так пожар.

— Тебя звать-то как?

— А то вся округа не знает еще, — покачала головой девушка. — Крада я. А вот он, — она кивнула на кречета, все еще описывающего тревожные круги над головой незнакомки, — Волег.

— Я Велимира, местная межмеженка, — представилась та. — А ты и имя-то ему людское дала?

— Не я, — махнула рукой Крада. — Я бы уж расстаралась да что-нибудь погромче придумала. Крикун. Или Гром-Коготь.

Она вдруг широко улыбнулась.

— Эй, Волег, как тебе? Хочешь быть Гром-Когтем?

Кречет возмущенно крикнул. Ему явно не понравилось.

— И чего ты, Крада, по зимнику в реке шукаешь? — спросила Велимира. — Не рыбу же.

— А что такое межмеженка? — в свою очередь поинтересовалась Крада. Людва вчера объяснила, но хотелось бы из первых рук…

— А то и есть, что держу межу между теми, кто ушел, и теми, кто остался.

— Ага, — кивнула Крада уже с уважением. — Следишь, чтобы покойные близких на тот берег Нетечи не свели?

— Это в Чертолье у вас делит явь и навь река Нетеча, — ревниво скривилась Велимира. — А у нас межа.

Волег, описав последний, особенно тесный круг, тяжело вернулся на руку Крады. Он сел, не сводя с Велимиры немигающего жёлтого глаза, но перья на загривке наконец легли.

— Мощный, — сказала Велимира, заметив, как Крада качнулась под весом птицы.

— Своя ноша, — отрезала девушка. — Поди свои сундуки: чем тяжелее, тем сердцу милее.

Велимира улыбнулась:

— Складно говоришь.

— Батюшкины присказки, — вздохнула Крада. — Он мне их столько оставил, на всю жизнь хватит.

— Батюшка непростой был, — прищурилась Велимира. — Я кровь твою чувствую. Сильная, густая, хоть и не здешняя. Мне непонятная.

— Ведун он был при Капи, — призналась Крада. Ну чего ей скрывать? Пока Морок по земле ходит, никто из деревни не выйдет и в нее не зайдет. Даже если князь по ее следам и послал кого, до ухода Морока они где-нибудь пересидят. А пресветлейшего Наслава она батюшкой даже в самом страшном сне называть бы не стала. — Умер батюшка несколько лет назад, — быстро добавила она, чтобы эта проницательная Велимира не принялась допытываться дальше. — Я у Людвы с Варькой остановилась, знаешь же их?

Та кивнула.

— Варуну я каждую неделю заговором от пропавшего отца открепляю.

— Кажется, не очень-то помогает, — хмыкнула Крада.

— Что?

— Боится он, — сказала девушка. — Моровок каких-то боится. Говорит, девки снежные, из-подо льда по ночам вылазят и вокруг избы ходят. Вот я и… шукаю.

Велимира на глазах стала бледной, словно тот самый снег, что блестел вокруг них.

— Да как же так!

— Упустила? — хмыкнула Крада. — Вот то-то же…

— А ты умная такая? — вскинулась Велимира. — Может, знаешь, как отвадить?

— А вдруг вместе что-то и надумаем, — примирительно ответила Крада. — Если тем, что тебе ведомо, поделишься. Я с навками знакома только, про моровок в наших краях не слышали.

Велимира думала недолго, свела брови в грозную линию, да тут же распустила:

— Ладно, — махнула рукой. — Ну не здесь же такие разговоры разговаривать?

Межмеженка покосилась на невидимую подо льдом темную воду.

— Пойдем-ка ко мне. И замерзла небось.

Развернулась и зашагала, не оглядываясь, будто знала — за ней пойдут. Снег глухо скрипел под её валенками.

Волег крикнул что-то то ли протестующе, то ли предупреждающе, но Крада, обернувшись, быстро произнесла:

— Послушаем только, хуже не станет, — потом поспешила за Велимирой. — Не любит он, когда я в чужие дела вмешиваюсь. Считает, что нам и своих хлопот достаточно.

— А у вас их много? — не оборачиваясь, бросила Велимира.

— Хватит, — коротко ответила Крада, догоняя её. — Но они свои, с ними непонятно, как быть, но деваться некуда. А тут… чужая тёмная вода. Незнакомая, но можно и стороной обойти.

Они шли вдоль реки по краю деревни, словно Велимира вела по незримой границе. Избёнка внезапно выскочила из сугроба: густо укутанная снегом, с крыши свисали длинные острые сосульки, похожие на частокол.

Волег, летевший следом, резко взмыл вверх, описал беспокойный круг над крышей и с недовольным клекотом опустился на конёк, не желая углубляться в дом. Уселся настороженный, как часовой на башне.

— Не любит ходить по гостям твой страж, — заметила Велимира, подходя к низкой массивной двери.

— Он вообще мало чего любит, — с непонятной грустью ответила Крада, останавливаясь перед порогом. Воздух здесь был тише и гуще, даже морозный ветерок, казалось, обтекал это место стороной. Крада скользнула взглядом по стенам — ни одного лишнего отверстия, только крохотное, глубоко утопленное в бревне оконце, затянутое мутным бычьим пузырём.

Велимира толкнула дверь, и на Краду пахнуло не просто теплом печи — густой сложной волной запахов. Сначала ударила терпкая горечь полыни и чабреца, потом — сладковатый дым тлеющих кореньев, а под ним, в самом основании, тяжёлый тёплый дух старой сухой древесины и землистого подпола.

— Ну, входи, — сказала Велимира, скрываясь в проёме. — Стоять будешь?

Крада переступила порог и зажмурилась. От тепла, от запахов, от памяти. Это было как в детстве, когда она забегала с улицы в избу, и отец стоял за столом в своем огромном рабочем фартуке, засучив рукава, перетирал травы в старой глиняной ступке. В избах, наполненных сухими травами, она всегда чувствовала что-то родное.

Велимира сбросила платок, стряхнула с него снежинки, которые кружились и таяли, не долетая до пола в жарко натопленной избе, села за стол, жестом указала Краде на лавку.

— От чая откажешься? — догадалась она.

Крада кивнула:

— Ты не простая деревенская баба, а неведомая мне межмеженка. Твоя сила в травах, и даже если ты ничего плохого мне не желаешь, не знаю, как это ведовство на мне скажется.

— Я поняла, — с уважением кивнула Велимира, бросила на Краду еще более пронзительный взгляд. Будто читала ее, как свиток, открывая с трудом и постепенно, и все больше удивляясь.

— Давай к делу. И с самого начала, — сказала девушка, скидывая епанечку, грубо выделанную из жесткой шкуры, но очень теплую, подаренную ей еще по ранней осени берендеями. Дядя Бер в утеплении толк знал. — От кого ты мальцу свою межу ставишь?

— От Варфа, Варькиного отца, — сказала Велимира.

— Он утонул? — догадалась Крада. Добавила. — Варька про отца ничего не говорит. Я спросила один раз, он насупился, как сыч, сидит, пузыри из носа пускает. А Людва на него зыркает: мол, вернется батя.

— Видимо, мать запретила болтать, — вздохнула межмеженка. — Пропал его отец, плохо пропал. А Варька хоть и малой, а чувствует.

— Да что чувствует-то?

— Стыд. История эта… Нехорошая. В Бухтелках все знают, что Варф с Людвой сошёлся не по любви. Прибился он солдатиком, когда война со Славией закончилась. Шёл к себе домой, да так и не дошёл. У Людвы изба крепкая, родители сгинули, она сиротой осталась, а ему кров над головой нужен был. Ну, сошлись, жили нормально. Варьку вон народили, казалось, всё стерпелось, слюбилось. А год назад поползли слухи по деревне, что Варф он к той… к Зоре, начал похаживать. Что в конце деревни, у омута, жила. Красивая да гордая, ни за кого замуж не шла. А он, видно, нашёл к ней ключ. Или она к нему.

Велимира помолчала, повела плечом, словно платок всё ещё лежал на них тяжёлым комом, хотя она давно его сняла.

— Но свечку не держала, — сказала она наконец, не глядя на Краду. — Если по-честному, так и знать мне было неоткуда. Просто бабы языками чесали, а оно у нас как: раз правду скажут, пять — соврут.

Она вздохнула, потянулась к кружке, отпила, поморщилась.

— Зора… одна жила, это правда. Молоденькая совсем, вон с Тасей Калинич дружила когда-то, правда, разбежались девки, давно их вместе не видели. Не сварливая, не крикливая, из тех, что на глаза не лезут. Такие, знаешь, всегда будто в стороне стоят, и потом вдруг оказывается: про них почти никто ничего и не помнит.

Велимира провела ладонью по столу, медленно, будто стирала с него что-то липкое.

— С весны стали говорить, Варф возле её избы крутится. Не так чтобы каждый день, а всё равно то один увидит, то другой. Сначала думали — по-соседски помогает, одна ведь. А потом поняли — помощь какая-то уж очень… Частая.

Она ненадолго замолчала.

— Зимой Зора исчезла. Просто — была и не стало. Изба закрыта, печь остыла. Сначала решили: ушла. А потом… — Велимира махнула рукой. — Потом уже всякого наговорили.

— Искали? — спросила Крада.

— А как же! Будто сквозь землю провалилась. Нашлись свидетели, что видели, как Варф в ту ночь, когда Зора пропала, на санях вниз по реке ехал. Он отнекивался, ничего не знаю, мол, ездил силки на зайцев проверять. Только люди заметили: на руках и лбу у него царапины свежие, глубокие, будто кто-то со всей силы ногти в лицо запустил. Говорит, ветками посекло, да глубоко-то для веток… И Людва молчала, но ее не пытали сильно, люди у нас добрые, зачем бедной брошенке душу бередить?

Крада не перебивала, только чуть подалась вперёд, неосознанно сжимая рукавицы на коленях. В ушах слабо зазвенело — признак приближающейся чужой боли.

— А что потом и с Варфом случилось, никто не знает, — вздохнула Велимира, медленно опуская взгляд. — Кто-то видел, что опять ехал вниз по реке на санях. Эти сани нашли на берегу реки. А на суку… полушубок его висел. Сухой. Будто снял и повесил перед тем, как…

Она оборвала, посмотрела в окно.

— И шарф Зорин рядом валялся. Тоже сухой. А лёд нетронутый, целый. Ни проталины, ни полыньи. Как будто мужик на середине реки просто испарился. Или… Кто-то ему ледяную дверь с той стороны черных вод открыл.

Велимира провела ладонью по столу, медленно, словно стирая что-то липкое.

— Их искали до самой весны: лёд ломали, крюками глубь прочёсывали, берега обходили. Никаких следов. Людва — ни жена, ни вдова, и Варька — ни сын при отце, ни сирота. Хозяйка твоя до сих пор намекает, что муж её с Зорой из деревни просто сбежал, а историю с санями и одеждой разыграли, чтобы подумали — покойники, и не искали их.

Она подняла глаза.

— К осени вроде пообвыклись. А месяц назад, с первыми заморозками, Людва ночью проснулась — и видит: Варька на пороге стоит. Босой, и уже в дверь выходит. Она ему: «Варь, Варь! Да куда ж ты в холодину такую?» — а он не слышит. Глаза открыты, а глядят сквозь неё, будто там, за стенами, кто-то его ждёт. Еле удержала, а утром Варька не помнил ничего. Ну Людва хоть и говорит всем, что Варф жив, а ко мне прибежала, я сперва отнекивалась: пока смерть не названа, межу ставить нельзя. А потом и сама увидела — ещё немного, и потеряем мальчишку. Тут уж дело серьезное стало…

Велимира задумалась, её взгляд стал далёким, будто она смотрела не в стену избы, а в самую гущу той зимней тьмы. Пальцы теребили край скатерти.

— Межу поставила. От Варфа, потому как дед с бабкой Варуны давно схоронены уже, его никогда и не видели. А Варф совсем недавно пропал, вот всё на нём и сошлось. Сомневалась я, конечно, а как и в самом деле сбежали, и живой отец его? А Людва, которая всё про побег намекала, вдруг твёрдо говорит: «На Варфа ставь!» Ну я и поставила на совесть. Только с самого начала ощущение было странное: будто на той стороне что-то не зовёт, а… сосёт. Как пробоина в лодке затягивает воду.

Она посмотрела на Краду, и в её глазах был не страх, а глубокое недоумение.

— Я — межмеженка. Знаю, как пахнет тоска мужа по жене, матери по дитяти, как стучит обида убитого. Это всё пусть и посмертное, но объяснимое. Как бы всё равно… человеческое. А это… не так. И ещё такое ощущение, что не Варьку тянет к реке, а само через него… к дому. К его же углу, к его же постели. Будто хочет не увести, а… занять его место. Я с таким не сталкивалась никогда.

Крада смотрела на белые рыхлые берега за крошечным оконцем, но видела другое: застывшего на дороге Зыра, дрожащую массу в ведре, Варьку, стучащего зубами: «М-м-моровки…». И теперь — сухой полушубок на суку и шарф на снегу.

Осколки. Страшные, нестыкующиеся осколки. История Велимиры не складывала их в картину, а только добавляла новых, с острыми, режущими краями.

— Значит, межа твоя не держит, — наконец сказала Крада. Её голос прозвучал глухо.

— Держит, — отрезала Велимира. — От Варфа — держит. Я это знаю. Но она… как сеть. Зацепила большую рыбу, а мелочь просочилась.

— Да какая мелочь-то? Можешь говорить яснее?

Велимира только развела руками. Жест был красноречивее любых слов: «Не могу, потому что не понимаю и боюсь».

— Я межу от покойников ставлю, они наши, местные, тут мне всё понятно, а вот то, что сквозь мою щель сейчас сочится… Другое это.

— Моровки могут сквозь щель?

— Да не связаны они с нашими покойниками, — отрезала Велимира. — Моровки — другое, это зимние духи, которые Мороку помогают людей подальше от дома увести.

— Но тут всё как-то связано! Ты знаешь историю с Ненашей? — прямо спросила Крада. — Ту, что много лет назад сюда холод привела? И что опять собаки хрустальными статуями становятся? Варька говорил про полынью, в которой нечисть топили…

Велимира вздохнула и отвернулась. Ну, конечно, только полный идиот не связал бы эти истории воедино.

— Ну и началось всё в прошлом году, так? — не отступала Крада. — Аккурат после того, как сани Варфа у затянувшейся полыньи нашли? И не поверю, если скажешь, что это не так.

— Я скажу, что моё дело — межу ставить, а на остальное я не подписывалась. Сил у меня таких нет.

Сказала и сжалась, будто от удара. Всесильная межмеженка, хранительница границ, которая вчера так величаво била в колотушки у колодца, сейчас казалась просто испуганной бабой, увидевшей, что её забор прохудился и больше не бережёт двор от грабителей.

— Ни у кого сил нет, — сказала Крада. — Но наступает момент, когда найти их нужно. Ты подумай, хорошо? Может, и в самом деле чего вместе решим, а? Я одно точно знаю: со всем, у чего есть рот, можно договориться. Мне бы только этих моровок найти, они, дряни такие, мальца мучают, а мне на глаза показываться не желают.

Накинула епанечку, потянула дверь. Струя ледяного воздуха ворвалась в избу, смешав запахи трав с запахом пустоты и звездного мороза.

Над крышей, на коньке, сидел Волег.

— А вот теперь, милый мой друг, мы точно влипли во что-то такое, мимо чего уже пройти никак не сможем, — сообщила ему Крада.