Глава 9 · За кончик зацепился — до дела дошел

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда Крада подошла к избе Таси. Деревянные ставни ещё были закрыты, из печной трубы не тянуло дымком — деревня спала. Крада прислушалась. Внутри было тихо.

— Тася, — негромко сказала она. — Открой.

Никто не ответил.

Она сняла варежку и постучала костяшками пальцев, затем уже вовсе несколько раз пнула пимом по обледеневшей деревяшке.

— Открой!

— Да иду я… — донеслось голосом хриплым, злым от потревоженного сна. — Кого там…

Внутри послышалось шарканье, приглушённый возглас, и наконец щёлкнул засов. Дверь распахнулась рывком. Тася появилась на пороге растрёпанная, в полушубке, накинутом на исподнюю рубаху, на щеке отпечаталась складка. Глаза её слипались, она тёрла их кулаками, пытаясь разглядеть гостью.

— Ты кто ещё… — начала она и осеклась, заметив кречета. — А, ты. В такую рань? Забыла чего?

— Я, — спокойно сказала Крада. — Поговорить надо.

— Сейчас?

— Сейчас.

Тася фыркнула, но отступила в сторону. В избе пахло вчерашним весельем: кисловатым пивом, прелым хлебом, дымом и человеческим теплом, которое за ночь выстыло, оставив только запах. На лавке валялся чей‑то пояс, на столе — надкушенное яблоко с потемневшим боком, на полу осталось несколько мелких птичьих перьев после недоблестной атаки Волега.

Хозяйка, не глядя на гостью, суетливо подбросила в печь лучинок. Движения её были угловатыми, сонная злоба постепенно сменялась тревожным пониманием. Она опустилась на лавку, подтянув колени к груди.

— Так о чём речь? — спросила она, пытаясь собраться с мыслями.

— О Зоре. Ты ведь с ней дружила?

Тася вздрогнула. Сон как рукой сняло. Она выпрямилась, лицо её стало жёстче, словно изнутри поднялась старая боль.

— Дружила. Давно, мы с ней вообще уже почти год не разговаривали перед тем, как она… пропала. С чего ты вдруг спрашиваешь?

— Нужно мне, и поверь, очень.

Тася вздохнула, провела рукой по волосам, будто приводя в порядок не только пряди, но и воспоминания.

— Мы обе сироты были. Зора вообще родителей не помнит, её в избу бобылихе Варне подкинули еще в младенчестве. Прямо на порог, Варна выходит как-то утром, а там младенец в ветошке кричит, надрывается, представь? И что за люди такое с дитём сотворили, не понимаю. А меня Варна десяти лет от роду приютила, когда от горячки мать с отцом зараз оба сгорели. Сначала, хоть и одногодки мы, не совсем сошлись. Зора была… Ну знаешь… Снаружи такая молчаливая, вроде спокойная, а всё одно чувствовалось — внутри пожар бушует. И гордая — жуть, как бы ей плохо ни приходилось, никогда не пожалуется.

— А потом? Подружились ведь? — Крада опустилась на лавку, разговор обещал быть нескорым.

— Ну, когда рядом на полатях спать укладываешься, каждый вздох вскоре понимать начинаешь. Бывало, ночью проснусь от того, что она пошевелилась, спрошу шёпотом: «Зорь, спишь?». А она из темноты: «Нет». «Чего не спишь?» — «Так». Лежим, молчим, и от этого молчания… спокойно становилось. Да и что делить двум сиротам? У меня нрав покладистый, я гордость Зоры вскоре просто приняла.

Тася поднялась раскочегаривать самовар.

— Ну, как все девчонки — лялек из тряпок мотали, рисовали углём им глаза, рот… Её ляльку звали Тася, мою — Зорой. Сказки сочиняли, как наши ляльки по неведомым мирам ходят, чудесам дивятся. Зора хоть и молчаливая, а если какую историю придумает, так я, открыв рот, и замираю часами, не замечаю, как время идёт.

Крада вздохнула, вспомнив, какие истории рассказывала ее Досада, ставшая блазенью. Она внезапно поняла, что до сих пор сильно скучает по подруге.

— Какие истории?

Тася бросила так и не растопленный самовар, вернулась рассеянно за стол.

— Ну как бы продолжала те, что Варна нам рассказывала. Прибаутки, которыми всех детей тетешкают, их все знают, а вот Зора брала детскую басню и из нее целую дорогу сочиняла. Вот есть сказка, как каравай хлеба из печи сбежал, и его лиса сожрала в лесу. А Зора придумает, как он из нашего леса в другой, волшебный, попал, где желания исполняются. Он там всех победил, героем стал и встретил невесту-булочку. И дети у них народились — пирожки. Мы целую зиму с ней про тот сдобный лес сочиняли…

Тася улыбнулась, но тут же опять стала грустной.

— Ещё Зора говорила, река — живая, она дышит. Я смеялась. Дура была. Если бы знала, что потом…

Крада видела, как у Таси дрожат пальцы, и не перебивала.

— Варна умерла два года назад, я в родительскую избу вернулась, Зора в старой осталась. Но мы все равно вместе держались. И ночевали часто вдвоём по привычке, как в детстве. Зора призналась однажды, что и ей без меня засыпать плохо. Сказки только у нас немного другие стали — всё больше про княжичей, которые, заплутав, сироток встречали и влюблялись в них по уши. Пока однажды я не стала замечать, что Зора не остается у меня ночевать, да и к себе не зовёт. Отдаляться она стала, чем дальше, тем больше, говорила: дела. Я спрашивала какие, она огрызалась. А однажды… — Тася замолчала, сглотнула. — Однажды сказала, чтобы я к ней больше не ходила.

— Просто так?

— Вот именно, что не просто, — Тася вдруг вспыхнула. — Она будто ждала повода поссориться. Я пришла, а у неё в избе темно, холодно, она сидит у окна и смотрит… Непонятно куда, там же тьма. Я сказала — пойдём ко мне, тепло, Дрон пряники принёс. А она…

Тася закрыла глаза.

— А она сказала, я всегда заставляла её делать то, что не нравится, и чтобы наконец-то оставила её в покое. Ну, я разозлилась, наговорила ей. Сказала, она сама ищет, где больнее, а если ей так нравится тьма — пусть в ней и сидит. Думала — так, ерунда, скоро помиримся. Но она не шла навстречу, ну и я удила закусила: не хочет, не нужно. Хоть раз в жизни могу я не первой подойти?

— Так и молчали?

— Угу, — кивнула Тася. — Молчали. А потом слухи поползли, что Зора с дядькой Варфом… того… Ну я не верила: он же старый уже, у него вон Варька нас немного младше, а Зора… Ну куда такое-то? В какие рамки? Эх…

Тася махнула рукой.

— Нужно было подойти тогда, переступить через себя, спросить… А я упёрлась, даже злорадствовала немного в душе: ага, такая гордячка ты, Зора, а вот же как тебя злые языки опустили. Стыдно мне…

Она быстро взглянула на Краду.

— Стыдно, — повторила Тася тише, — потому что она‑то, может, и хотела подойти. Может, ждала. А я… Я же знала, что она не из тех, кто первый шаг сделает. Гордость всегда вперёд Зоры шла. А я позволила гордости встать между нами. Последний раз я Зору мельком видела, дня за два как она пропала. Удивилась ещё: она вообще всегда быстроногая, а тут как-то тяжело шла, будто у неё что-то сильно болело. Еле ноги передвигала. Может, из-за того, что шуба ей слишком большая — тулуп от Варны остался, а та женщина была очень в теле…

Тася опустила руки, они безвольно легли на колени.

— Когда всё это случилось, я полгода ещё ходила к той, нашей избе. Стучала. Ждала. Думала, может, она просто отправилась в одно из путешествий, о которых любила сочинять. Может, нагуляется и вернётся. Но она так и не пришла.

В избе стало совсем светло — рассвет пробрался сквозь ставни, лёг полосами на пол. Печь тихонько потрескивала, догорали последние лучинки.

— Ты думаешь, она… — начала Крада, но оборвала фразу.

— Не знаю, — быстро сказала Тася. — Правда, не знаю. Может, ушла. Может, случилось что. Но я чувствую — она не просто пропала. Тоскливо мне…

Девушка запнулась, словно сама испугалась сказанного, но не стала поправляться.

За окном скрипнуло колесо, звук прорезал тишину, но в избе он показался чужим, далёким.

— Я всё равно жду, — прошептала Тася, — что она вернётся. Объяснит, почему так вышло. Но думаю… Если и вернётся, это уже будет не та Зора.

Крада промолчала, в памяти всплыл недавний разговор с Лесем. «Тася ближе всего стоит к тому, о чём все молчат», так она тогда сказала. И история становилась всё более связанной с Зорой, так как пёс Таси теперь не выглядел случайной жертвой. Кто-то явно давал понять девушке: она прошла мимо чего-то, что не должна была бросать. То есть… Тася тоже свернула не туда. Заморочилась какими-то глупостями, упустив важное.

Но Крада не стала пугать и без того опустошенную Тасю.

— Я бы посоветовала тебе быть осторожнее, но сама не знаю, где и в чём, — честно призналась она. — А ленту ты кидала вчера в колодец, это…

— Зорина лента, — опустила глаза Тася. — Она мне ее на именины лет в пять подарила…

Крада кивнула, поднимаясь

— А ты… — сказала Тася уже в сенях, провожая. — Сказать давно хотела… Не обижайся на Леся, что задеть всё пытается. Он… на тебя глаз положил, злится, что уйдешь скоро. Тебя же не остановить?

— Не остановить…

Крада вышла из избы, вдохнула резкий морозный воздух. Рассвет уже растёкся по небу бледной охрой, но тени лежали густые, будто чернила на снегу. Она шагнула к калитке — и вдруг ощутила: кто‑то смотрит.

Не просто мимолётно, не случайно — пристально, неотрывно. Взгляд не птичий: Волег скрылся в вышине, как только проводил её до дома Таси, тут же упорхнул по своим каким-то делам. И не человеческий — улица пуста. Это было ощущение тихого, неумолимого внимания, будто из самой щели между мирами на неё смотрит чей-то огромный, немигающий глаз.

Крада замедлила шаг, разглядывая узор на плетне, а сама скосила взгляд вбок. Никого. Только белый снег, да кошка у поленницы зевнула, потянулась.

«Показалось?» — подумала, но спина всё равно холодела. Кто-то упорно пялился ей в левую лопатку, и взгляд скользил по её спине, будто вёл сквозь епанечку и рубаху невидимым ледяным пальцем. Крада резко обернулась. Ворона на заборе равнодушно чистила клюв.

«Ладно. Проверим».

Она нарочито неспешно пошла вдоль изгороди, то и дело «поправляя» пояс, «теряя» рукавицу, оглядываясь на избу Таси. В третий раз, когда она якобы случайно уронила гребень и наклонилась за ним, краем глаза уловила: мелькнуло. Крада снова пошла, и снова — то же самое ощущение. На этот раз она не стала оборачиваться. Вместо этого, не меняя темпа, свернула в первый же узкий проулок между двумя амбарами. Тень там лежала густая, синяя. Она прижалась к стене, затаила дыхание и стала ждать.

Тишина. Только сердце стучит да лёгкий свист в ушах от мороза. И вдруг — на чистом, нетронутом снегу входа в проулок появилась… тень. Маленькая, бесформенная. Она замерла на краю солнечного пятна, будто принюхивалась.

— А ну стой! — крикнула Крада и рванула вперёд.

Фигурка — маленькая, юркая — метнулась в сторону огорода. Крада прыгнула через сугроб, ухватила край плетня, развернулась… и тут нога поехала по насту. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но всё же шлёпнулась в снег — с глухим «ух!» и невольным:

— Тьфу ты, пропасть!..

Снег набился в рукав, холод прострелил до кости. Крада выругалась сквозь зубы, вскочила, отряхиваясь. Пальцы дрожали от злости и мороза, но останавливаться было нельзя.

Она рванула дальше, оставляя за собой глубокие следы. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым стуком. Впереди снова мелькнул серый комочек.

— Ну, погоди… — процедила Крада, стиснув кулаки.

Фигурка петляла между сугробами с лёгкостью белки. Крада же то и дело спотыкалась: то о скрытый под снегом камень, то о край плетня. Один раз едва не влетела лицом в колючий куст шиповника.

— Да чтоб тебя!.. — она резко развернулась, пытаясь срезать путь, и снова поскользнулась. На этот раз упала на колено, зашипела от боли, но тут же вскочила.

Снег таял на лице, смешиваясь с испариной. Дыхание вырывалось белыми клубами. Но Крада не сдавалась.

— Стой, кому говорят!

Смех — тонкий, звенящий, как льдинка, — долетел из‑за сугробов, где ещё с осени торчали голые стебли конопли.

Крада прыгнула через очередной сугроб… и замерла.

У старого пня стояла девочка лет восьми. Волосы — как моток серой шерсти, глаза — круглые, большие, в них ни страха, ни вины, только любопытство. В руках она крутила что‑то блестящее. То ли осколок льда, то ли брошку.

— Ты что тут делаешь? — строго спросила Крада, пытаясь отдышаться.

Девочка моргнула, улыбнулась — и вдруг присела, будто собралась прыгнуть.

— Я видела, как ты прорубь искала, — голос прозвенел колокольчиком. — Зря искала. Не там.

Крада, всё ещё задыхаясь и отряхивая снег с колен, нахмурилась.

— А где же?

Девочка загадочно улыбнулась, подбросила свой блестящий осколок и поймала его.

— Там, где её все видят. И никто не видит. Она же живая, прорубь-то. Дышит. Сегодня здесь, завтра на пол-аршина левее. Чтобы её найти, нужно… не искать. А что бы она тебя… Захочет, сама найдёт.

Это была абсолютная чепуха, но сказанная с такой уверенностью, что Крада на миг задумалась. Потом спохватилась.

— Ты кто? Чья будешь?

— Я? — девочка сделала шаг назад, за пень, и её фигурка на мгновение расплылась, будто её окутала дымка от дыхания. — Я — ничья, а просто есть. Чей узор на окне? Не знаешь? Вот то-то же…

Она снова улыбнулась, и в этот раз улыбка была уже не детской, а старой, усталой и чуточку злой. Крада почувствовала, как по спине пробежал холодок вовсе не от мороза.

— Нечисть, значит…

— Да нет, — девочка качнула головой, — я чистая… Только не из людей, это точно.

— Зачем ты за мной следила?

— Не следила. Играла, — нелюдь пожала плечами. — Скучно. Все спят, зима длинная. А ты — новая, да всё ищешь чего-то. Это интересно. Хотелось посмотреть, как ты будешь искать. И падать, — она тихо хихикнула. — Смешно падаешь.

Крада сжала кулаки. Её обвели вокруг пальца. Заставили бегать, падать, злиться — ради забавы какой-то чертовки.

— Это ты всё устроила? И пса Тасиного заморозила?

Та надула губки, изобразив обиду.

— Я? Нет. Я маленькая, только играть и путать. Чтобы смешно было, интересно.

Фальшивая девочка подбросила свой осколок вверх, он взлетел в ослепительном мерцании: столько солнца на улице не собиралось, чтобы так блестеть.

— Ты кого ищешь? — девочка наклонила голову, словно птичка, поймав свою игрушку.

— А если Зору? Знаешь такую?

— Я могу показать, где она была. Но не сейчас. Потом.

— Потом — это когда?

Девочка засмеялась, сделала шаг назад.

— А если я сейчас тебя схвачу? — Крада шагнула вперёд.

— Попробуй сначала поймать.

Крада сжала кулаки, чувствуя, как злость перешибает усталость.

— Маленькая, а гадости большие делаешь. Я тебя сейчас за космы схвачу, тогда посмотрим, кто смешно падает!

Она сделала резкий выпад, но девочка, не меняя выражения лица, метнулась в сторону, будто её отбросило порывом ветра. Она запрыгнула на низкий складень дров, балансируя на краю, как воробышек.

— Не догонишь! — пропела она. — Ты тяжёлая, как булыжник в сугробе, за мной ли тебе гнаться? Давай тогда так: за один секрет — одна игра. Хочешь знать про Зору?

— Хочу.

— Тогда догони меня до той сосны! — И, не дав Краде опомниться, она кубарем скатилась с поленницы и помчалась к краю огорода, где росла корявая старая сосна.

Крада рванула вдоль протоптанной тропки, срезая угол. Ноги горели, в боку кололо, но она почти поравнялась с серым комочком у самого пня сосны. Рука уже потянулась, чтобы схватить за вихор…

И в этот миг девочка исчезла. Не убежала, а растворилась. А из-под самых ног Крады, из-под снега, выскочила вторая — точная копия первой — и с гиканьем бросилась обратно, к амбарам.

— Эх, чуть-чуть! — раздался её звонкий смех.

Крада, проклиная всё на свете, развернулась и поплелась назад, чувствуя себя окончательно и беспросветно дурындой. Когда она, запыхавшаяся и злая, вернулась к старому пню, девочка уже сидела там, свесив ноги.

— Ну что? — спросила она. — Понравилась игра?

— Отвратительно, — выдохнула Крада, прислонившись к амбару. — Говори, что знаешь о Зоре.

— Когда луна будет в роге, возвращайся к реке около ледянки. Но если не придёшь — я уйду. И ты ничего не узнаешь.

— Ты меня обманула! — яростно выкрикнула Крада.

— Нет, я тебя заморочила.

— А в чем разница? — Краде вдруг и в самом деле стало любопытно.

Девочка не ответила, потянула носом воздух, как зверёк.

— От тебя пахнет непростым жаром… А… Поняла теперь — проклятый змей на тебе метку оставил. Интересно…

Она потянулась было пальцем к Краде, но та отшатнулась.

— Не тронь.

— Как хочешь, — пожала плечами нелюдь. — Тогда до луны. Не опоздай. И принеси… — Она задумалась. — Принеси что-нибудь блестящее. Мне нравится всё, что яркое.

Она подбросила свой осколок ещё раз, и на солнце он блеснул слепящим, неземным светом. Крада на мгновение зажмурилась. Когда открыла глаза, у пня никого не было, только маленькие, аккуратные следы босых ног вели прямо к заиндевевшей стене амбара и там… обрывались, будто их владелица растворилась в деревянных досках.

Крада провела рукой по шершавым, обледеневшим бревнам, только снег посыпался с них, да где‑то вдали снова раздался тот же смех — будто колокольчики рассыпались по насту.