Глава 10 · Голосиста пташка, да черна рубашка

Солнце уже совсем выползло из-за леса, хотя всё ещё бледное и негреющее. Воздух даже в сенях был ледяным и пах мышами, а из горницы, как только Крада толкнула дверь, ударило тёплой, густой волной — запахом жареной ржаной лепёшки, дыма и невидимых остатков человеческого сна.

Людва возилась у печи. Сковорода на углях шипела и плевалась, от неё шёл тот самый вкусный, едкий дымок. Варька устроился прямо на полу, прислонившись спиной к теплым кирпичам. В руках у него болталась старая пряжка от какой-то сбруи, а палец, обмотанный тряпицей, водил по меди, натирая её до розоватого блеска. И он напевал. Негромко, в такт движению руки, словно забывшись:

— Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

— Опять за своё, — буркнула Людва, не оборачиваясь, лишь крутанув плечом. Голос у неё был сонный, хрипловатый от утренней жары. — Брось эту дурь. Откуда у тебя взялось?

Варька оторвался от своего занятия, поднял на мать искренне удивлённое лицо. Пряжка блеснула в его пальцах.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Разве не ты пела?

— Да я сроду такой ерунды не слышала.

Крада с трудом стянула пимы, вставшие колом на морозе, потопала в толстых носках по половицам, подошла к печи и просто протянула к теплу ладони. Кожа от долгого касания льда загрубела и явно собиралась покрыться цыпками, а жар обжёг приятно, почти больно.

— Не зверь, не ветер, не птица крылом

А тот, кто живёт между тенью и льдом… — тихо, почти неслышно продолжал напевать под нос Варька.

— На кой это тебе? — Крада кивнула на его пряжку.

Мальчик мотнул головой, уже снова углубившись в полировку.

— Нашёл в сундуке. Блестит же, я её сегодня на красивого «сизаря» у Свана выменяю. У него отцовские птицы, высоко летают. А мы с Яремом и Митичами у амбара голубей гонять собрались — моя новая покажет, на что способна. Увидишь, как кувыркаться будет!

Людва тем временем сгребла лопаткой подрумяненную лепёшку на деревянную тарелку и, наконец, кивнула Краде коротко и деловито.

— Вернулась. Самовар вскипел. Садись, пока не остыло.

Варька отложил пряжку и потянулся к лепёшке, но его взгляд уже метнулся к заиндевевшему окошку, будто ловя за стеклом чьё-то движение.

— Мам, а я на улицу? — выпалил он, откусывая горячий край и обжигаясь. — Ярем ждёт!

— Никуда ты не пойдёшь, — отрезала Людва, не глядя на него. Она поставила перед Крадой чашку с густым чайным паром. — Дров не наколол, все утро с этой блестяшкой, а дела стоят.

Варька насупился, его счастливое оживление сдулось, словно щёки иголкой тонкой проткнули.

— Я потом! Я быстро, честно! Мы у амбара только…

— Сказала — нет. Сначала дрова. Поленница пустая. Мёрзнуть будем?

— Всегда я! — буркнул он, шаркая ногами. — Все гуляют, а я как каторжный!

— У тех, кто гуляет, отцы дома, — жёстко, почти зло сказала Людва, и на миг в горнице стало пронзительно тихо. — А у тебя кто? Ты в доме теперь за мужчину. Вот и работай.

— А когда дров… — прошептал резко притихший Варька. — Тогда можно?

— Можно, — кивнула хозяйка, взгляд ее потеплел. Видимо, сама уже пожалела о своих словах.

Варька, увидев, что отступать некуда, шмыгнул носом, доел лепёшку и, понурившись, поплёлся в сени — натягивать зипун и варежки. Сквозь притворенную дверь донёсся звонкий удар топора о плаху — начал колоть щепу для растопки. Работал он сноровисто, не по-детски: удар, ещё удар, сухой треск полена.

Людва вздохнула, села на лавку напротив Крады и взяла мокрую тряпицу. Руки у неё были красными, в царапинах.

— Куда это ты с утра пораньше-то? — спросила она, смахивая крошки со стола. Вопрос прозвучал не допросом, а скорее как ритуальная фраза, чтобы нарушить тишину.

— Прошлась, — уклончиво ответила Крада, грея ладони о глиняную чашку. — К реке.

— И чего же ни свет ни заря подскочила?

— Да не спалось что-то, — Крада решила, что если Людва играет в кошки-мышки, то и ей пока не стоит выдавать ночной страх Варьки. — Да и не одна я подскочила. Встретила там вашу межмеженку. Велимиру, которая вчера у колодца требу проводила.

Рука Людвы, водящая тряпицей, на миг замерла. Потом снова задвигалась, чуть резче прежнего.

— Встретила… Ну и? — Голос её был нарочито равнодушным, но в одном этом «ну и?» слышалось море усталого страха и запретных вопросов.

— Поговорили, — сказала Крада осторожно. — Она… упомянула, что помогает Варьке. Ставит межу. Ты же посылала, так?

Людва охнула и села.

— Хоть и межмеженка, а язык, как у всех наших баб, без костей.

— Людва, — Крада посмотрела на нее долго и пристально. — Ты скрываешь что-то о Варфе?

— А тебе что за дело о моем муже? — огрызнулась та. — Зимовать пустили, вот и зимуй. На печке тепло, Морок не сунется, я ему чашку с молоком каждый вечер на крыльцо ставлю. А перезимуешь, уходи, куда шла со своей птицей.

— Да что ж вы мне все моей чужестью пеняете? — Крада раздосадовалась. — Мальчишку не жалко? Тепло, говоришь? А если то, что собак морозит, тепла не боится? Если оно не Морок?

— А чему еще быть? — упрямо гнула своё Людва, глядя не на Краду, а куда-то поверх ее головы.

— Другому чему, сама знаешь. С застарелой обидой на несправедливость приходящему. Расскажи мне про то, что случилось с Варфом, Людва. Я, может, помочь смогу. Хотя бы попытаюсь. Ты же не зря сына посылаешь к межмеженке, значит, чуешь что неладное. Люд, вдвоём-то горе твоё сподручнее разгребать, разве нет? Или… Ты сама в том, что случилось с твоим мужем прошлой зимой, замешана?

— Тьфу ты, — Людва, кажется едва удержалась, чтобы не бросить в Краду тряпкой. — Типун тебе на язык, скажешь тоже. Да знаю я только, как все, что сани его нашли, зипун на дереве, да ленточку этой… Зоры.

— Шарфик, — уточнила Крада. — Шарфик Зорин нашли, а не ленточку. — А он… Варф, — продолжила она, подбирая слова, будто ступая по хрупкому насту, — перед тем как… Он что-нибудь необычное говорил? Не жаловался? Может, про холод какой, про лёд?

Людва села, откинула тряпку, будто сдаваясь, заговорила, глядя на свои красные руки:

— Ну в ту зиму он вообще весь дёрганный был, слова поперёк не скажи. Обычно тихий, да твёрдый, но никогда резко не ответит. Тебе уже наверняка наговорили, что мы по нужде сошлись, так?

Крада кивнула.

— Ну а жили хорошо. Это тебе любой в Бухтелках скажет. Если бы не… Вот прошлой осенью он стал сам не свой. Сначала просто ощущение, будто в нем какой-то нарыв назревает, хоть внешне все как и всегда. А потом срываться стал. А перед тем, как… Когда Зора эта проклятая пропала. И потом уже я проснулась ночью, а его нет рядом. Выглянула в сени — а он у двери стоит, в одной рубахе, на улицу смотрит. Я ему: «Варф, ты что, заболеешь». А он обернулся… Глаза такие… пустые. Словно не он. Сказал: «Слышишь? Кто-то под окном ходит. По снегу скрипит». А я ничего не слышала. Ни скрипа, ни ветра. Только тишина стояла, мёртвая. Утром пыталась с ним об этом поговорить, но он рукой махнул. Молча в сани Каурого зарядил, да уехал. Не знаю, где весь день мотался, только утром сказали, что стоят сани в полной упряжи около реки, а Варфа нет нигде.

— А Зора…

Людва вздрогнула, лицо её застыло, потемнело.

— Про Зору я ничего не знаю, — отрезала она ледяным тоном, в котором звенела старая, не прошедшая боль. — И знать не хочу. Кончилась она для нашей семьи, как только мой муж её порог переступил. Больше нечего говорить. Слышишь?

Она подняла голову.

— Нет, — удивилась Крада. — Ничего особенного.

— То-то и оно, — Людва резко поднялась. — Стука топора не слышно. Этот Варька… Смылся, паршивец. Ну, я ему сейчас…

— Ты куда⁈ — Крада ринулась за ней.

— К амбару Митричей, где они голубей гонять собрались. За уши притащу.

Крада лишь вздохнула, жалея, что хозяйке удалось уйти от тяжелого разговора, и повернулась убрать со стола чашки.

И в этот момент снаружи, со двора, донёсся гул. Не просто шум голосов, а низкое, тревожное гудение, похожее на рой рассерженных шмелей. И топот многих ног по снегу.

Людва замерла на пороге.

— Что это? К нам что ли?

Крада отставила чашку и прислушалась. Гул нарастал, приближался. Слышны были отрывистые, гневные выкрики, но слов не разобрать.

Дверь распахнулась раньше, чем Людва успела её толкнуть. На пороге, запыхавшись, стоял Дрон с серым лицом и выпученными глазами.

— Людва! Твоя… твоя гостья?

Взгляд его метнулся за спину хозяйки, упал на Краду.

— Птица! Где проклятый кречет?

— Что? — не поняла Крада. — Он на улице. Что случилось?

Но Дрон уже отшатнулся от порога, обернулся и крикнул во двор:

— Здесь она! И птицы нет!

— Да что стряслось-то? — спросила Крада, подходя к порогу. За спиной Дрона во дворе стояла кучка мужиков, человек восемь-десять. С дубинами, кольями. Лица хмурые, глаза бегают.

— Лесь! — выпалил Дрон, не сводя с неё взгляда. — Нашли у амбара Митричей. Весь синий, в инее, будто из проруби его вытащили. А на шее — следы когтей птичьих! И на щеке — те самые, с прошлого вечера!

Шум в толпе нарастал. «Ведунья!», «Птица-убийца!», «Мороз на крыльях!» — выкрики долетали обрывками.

Крада почувствовала, как у неё похолодело в груди.

— Глупости! Он не мог…

— Не мог? — перебил седой старик, выступив вперёд с толстой палкой в руке. — А кто тогда вчера на парня кидался, а? Кто ему лицо исцарапал? Все видели! А теперь парень мёртвый и мёрзлый, как тот пёс! И твоя птица кружит, высматривает!

— Лесь мёртвый? — охнула Крада. — Где?

— Зубы не заговаривай, — крикнул кто-то из толпы.

Раздался пронзительный клёкот, и все головы, как по команде, взметнулись вверх. Над двором, на высоте конька крыши, медленно кружил Волег. Он, казалось, спокойно высматривал добычу, но его одинокий силуэт на фоне бледного неба выглядел теперь зловещим знаком.

— Вот он! Навьий посланец! — завопил кто-то сзади. — Он и холод на деревню навёл!

— Утопить его! — пронеслось в толпе. — И ведьму эту с ним!

— Вы с ума посходили! — крикнула Людва, выходя на крыльцо и заслоняя собой Краду инстинктивным жестом. — Какая ведьма? Вы ее видели?

— А птицу? — рявкнул старик. — Птицу-то её видели⁈ Она не простая! В ней дух сидит! Морозный дух!

В этот момент Волег, сделав низкий виток, с резким, пронзительным криком взмыл выше и скрылся за крышей соседней избы. Крик прозвучал не как испуг, а как гордое, дикое предупреждение.

— Видал? Чует! Бежит! — завопили в толпе. — Ловить его! Пока в лес не ушёл!

Несколько мужиков с дубинами уже рванули в ту сторону, где скрылась птица.

— Варька, — вдруг ахнула Людва, хватая Краду за рукав. — Варька-то где? Он же там, у амбара… Господи, он там один, а они… — Она не договорила, но её испуганный взгляд был красноречивее слов. Что могли сделать разъярённые люди с мальчишкой, чья мать приютила «ведьму»?

Варька появился на пороге, бледный, без кровинки в лице.

— Где Лесь? — гаркнула Крада, больше от волнения, чем от злости.

— Там, у амбара. Я им говорил, что…

Крада схватила полушубок и выскочила на улицу. Чувствовала, следом бегут Людва и Варька.

— Куда? — кинула, не оборачиваясь?

— За переулком по тропке, — крикнула Людва ей в спину.

Крада неслась к дальнему краю деревни, где стоял покосившийся амбар Митричей. Сзади слышались тяжёлые шаги, Людва с Варькой догоняли.

Уже издали было видно — у амбара столпились люди. В основном ребята, ровесники Леся, и несколько мужиков постарше. Они стояли кучкой, не решаясь подойти близко, и смотрели на что-то, лежащее на утоптанном снегу у самой стены.

Крада, расталкивая толпу локтями, прорвалась вперёд.

Лесь лежал на спине, раскинув руки. Лицо его было белым, как мел, покрытым тончайшим, кристаллическим инеем, который блестел в тусклом свете. Губы посинели. На шее и на щеке отчетливо виднелись несколько ссадин — те самые, от когтей Волега, но сейчас они выглядели иначе: кожа вокруг них была не красной или синей, а странного, восково-прозрачного оттенка, будто её выморозили изнутри.

Крада упала на колени перед парнем, попыталась рвануть намертво схваченные мёртвым льдом полы полушубка. Лёд не поддавался, хрустел, но не трескался. Она отбросила эту затею и, сдёрнув рукавицу, прижала обнажённые пальцы к его шее, под челюсть.

Холод ударил в кости, будто обжёг. Но Крада не убрала руку. Она зажмурилась, отбросив всё: гул толпы, собственный страх, ярость. Как учил батюшка. Не глазами, не ушами — кожей, костью, тем, что глубже разума. Искать пульсацию жизни под слоем неживого.

Крада переместила пальцы выше, туда, где у живого человека всегда теплится слабый жар, даже умирающего. Ничего. Ледяная пустота.

«Нет, — подумала она с яростной уверенностью. — Не тут».

Не слушая возгласы толпы («Что она там делает?», «Колдует!»), она опустила ладонь ниже, к центру груди, под рёбра. Замерла, затаив дыхание. Холод пробирался сквозь кожу, заставляя зубы стучать. И там… да. Там.

Не биение. Тихое, едва уловимое мерцание, как уголёк под горой пепла. Сердце не билось, но оно… вибрировало, еще боролось.

— Он жив, — выдохнула Крада, не открывая глаз. Слова вырвались тихие, но чёткие, как удар ножа по льду. — Сердце… ещё тлеет.

— Как живой? — кто-то сзади ахнул. — Да он ледяной! Смотри!

Она открыла глаза и подняла голову. Лица в толпе были обращены к ней, смесь страха, недоверия и зарождающейся надежды.

— Его ещё можно спасти. Несите в дом! Быстро!

Люди зашевелились, зароптали, но не решались.

— А как же твоя птица? — выступил вперёд откуда-то появившийся Дрон. — Это она его так! От неё и холод этот!

— Да несите же, — крикнула Крада. — Я знаю, у меня батюшка ведуном был при Заставе! Я ему сызмальства в таких делах помогала. А с птицей позже разберемся, вам моего кречета поймать — затея пустая.

Она вскочила на ноги:

— Будем, как дурни, за птицей гоняться или Леся спасать?

Люди зашевелились, наконец сдвинулись с места. Дрон и ещё один парень осторожно, будто боялись, что тело рассыплется, подняли Леся.

Крада шла рядом, не спуская глаз с лица Леся. Лёд изнутри, значит, не пришёл с мороза, а вырос из самого семени жизни, вытесняя тепло.

В просторной горнице убрали стол в сторону, настелили на пол овчин и медвежьих шкур. Леся уложили на них. Он лежал неестественно прямо, словно деревянный. Иней на ресницах уже не таял в тепле.

— Все выйдите, — сказала Крада, скидывая полушубок. Её руки дрожали, но не от страха, а от сосредоточенности. — Одного оставьте воды горячей принести, да полотенце чистое. И нож. Острый.

Люди переглянулись, но не спорили. В глазах горела тлеющая надежда и суеверный страх перед тем, что сейчас начнётся. Вышли, притворив дверь. Остался только хозяин, мужик лет сорока, молча принёсший ведро с горячей водой, нож и грубую, но чистую холстину.

— Тебе тоже лучше выйти, — тихо сказала Крада. — Не к добру тут будет.

Мужик молча кивнул и вышел, оставив её наедине с ледяным парнем и треском поленьев в печи.

Крада опустилась на колени рядом с Лесем. В памяти вдруг всплыл тот невыносимый жар в бане, когда она спасала несчастного ратая Люда из Городища, проглотившего стыть. Тогда Крада тоже не была уверена, правильно ли поступает, столкнувшись с никому не ведомым. И так же времени на раздумья у нее не оставалось. Тот странный туман, руны, голос и ее кровь. Да, её кровь. Если Мстислава, её мать, и в самом деле была древней богиней, то кровь…

Убьет или спасет?

Крада сжала кулаки, потом разжала. Достала из-за голенища свой кинжал — тот самый, что всегда с ней. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

— Не к добру, — повторила она про себя. — Но иного пути нет.

Быстрым, резким движением Крада попыталась вспороть ледяной полушубок. Нож не резал, а дробил, со скрежетом отскакивая от ткани, ставшей твёрдой, как камень. Мелкие льдинки с хрустом сыпались на пол. Бесполезно.

Крада отбросила нож. Там, где не берёт железо, нужно тоньше. Она приложила обе ладони к его лбу и груди. Кожа под её пальцами была не просто холодной, а чужой, безжизненной, как камень с речного дна. Но где-то в глубине всё ещё дрожал комок трепещущих мышц, словно Лесь был зверьком, притворившимся мёртвым.

Девушка закрыла глаза, отключаясь от сомнений, страха, шума за дверью. Снова вспомнила баню, жар, кровь на камнях. Не открывая глаз, на ощупь подняла нож. Прижала лезвие к ладони левой руки, у самого большого пальца. Глубоко вдохнула — и резко провела.

Боль ударила, острая и чистая. Тёплая струйка потекла по пальцам. Она перевернула тяжёлую, как гиря, руку Леся. На внутренней стороне запястья, под тонким ледяным панцирем, синела жила. Единственное место, где холод ещё не стал абсолютным хозяином.

Крада прижала кровоточащую ладонь к его запястью, пальцами обхватив кисть. Свою жизнь — к его жиле.

— Слышишь? — прошептала она. — Я здесь. Держись за меня, я потащу тебя на свет.

Обмакнула палец свободной руки в свою же кровь и принялась по памяти выводить прямо на замёрзшем панцире руны, те, что обычно подновляли младшие капены на сельжитских требах. Они сработали в прошлый раз, отчего бы и сейчас не попробовать?

Сначала — ничего. Только её собственная кровь, стекающая по его руке и замерзающая алыми сосульками. Потом под её пальцами дрогнуло. Где-то глубоко, слабый, едва уловимый толчок. Как рыба, бьющаяся под толстым льдом. Один раз, два.

И тогда на его запястье лёд не то чтобы растаял, а… потрескался тончайшей, сперва едва заметной паутинкой. И из трещинки, медленно, словно нехотя, выступила капля. Не крови или воды, а чего-то гуще, темнее. Почти чёрная. Она повисела мгновение и упала на пол, оставив крохотное маслянистое пятно.